А ведь есть ещё стол, за которым она сидит, шкафы со стеклянными дверцами и даже удобное кресло. Всё придумано Шереметевым и изготовлено в его мастерских. Вернее, изобретали новинки учёные и инженеры, многие из которых годами не могли донести свои придумки до Академии наук или заводчиков.
Только Николай смог и, будто издеваясь, прислал последнее изобретение Павлу. Цесаревич восторженно показывал лампу удивлённой публике, называя её волшебной. Ещё он позволил себе немало колких реплик в сторону академиков и вельмож. Якобы они неспособны разглядеть русские таланты и смотрят в рот европейцам. При этом весомая часть публики внимательно слушала наследника престола и начала обсуждать столь щекотливую тему. Как бы русские аристократы ни преклонялись перед Европой, они любили свою державу, за которую им стало обидно. Кроме всего прочего, по салонам прокатились весьма нехорошие разговоры. Мол, прав был покойный Ломоносов: немцы, засевшие в Академии, не дают развиваться русским, ещё и тянут своих. А кто у нас императрица? Правильно — немка.
И ладно бы речь шла об обычных сплетниках. Подобные разговоры вели важные персоны, пусть и не первой величины. Что изрядно напугало, а потом разозлило Екатерину. Ведь всё происходит на контрасте с позицией её сына. Павел занял выжидательную позицию, в политику не лезет, зато вместе с женой уделяет особое внимание здравоохранению и образованию. Причём сын показательно выказывает заботу о народе. И ведь ему верят. За последний год в столице были открыты три школы, а также больница, ремесленное училище и дом призрения. Понятно, что всё делалось на деньги неравнодушных вельмож, но почему-то связывалось с именем цесаревича. Пока чиновники императрицы опомнились, стало уже поздно.
Теперь открывай хоть десять больниц — будет даже хуже. В народе уже начал укореняться образ злой и жадной немки. Последние расправы над бунтовщиками, сосланными на уральские заводы и рудники, только подлили масла в огонь. Кто-то запустил слухи, что большая часть каторжан невиновны и пострадали из-за произвола хозяев с чиновниками. С учётом того, что главных кликуш поймать не удалось, Шешковский заподозрил в происходящем злой умысел. Понятно, что это мог сделать кто угодно, но императрица сразу подумала на Шереметева. Ведь одновременно по стране пошли слухи о добром графе, принимающем несчастных беглецов. Что происходит в действительности? Тут ещё и верный Гриша начал использовать такую же систему, разозлив помещиков. А виновата во всём она? Пока идут обычные разговоры, но лучше начать реагировать.
Ведь её бывшая подружка тоже не зевает. Дашкова позволяет себе уже открыто обвинять императрицу в потворстве фаворитам, разворовывающим казну. Именно так Екатерина Романовна выразилась. Неблагодарная! Ей позволили спокойно посещать Европу и даже вернуться в столицу. И чем отплатила княгиня? На самом деле многим придворным без разницы до процветающего мздоимства. Их больше волнует, что они сами не могут запустить липкие ручки в казну. Однако нельзя запретить этим людям сплетничать. Что не добавляет правительнице любви у дворян. Потому что благ на всех не хватит, она и так вынуждена залезать в долги, чтобы отблагодарить гвардию за переворот. Теперь надо покупать лояльность нескольких важных фигур. Остальному правящему сословию хватит пожалованных вольностей, которыми пользуется беспокойный и ненавистный Шереметев, мутящий воду. Она не может просто так его прихлопнуть. Значит, придётся действовать хитрее.
Плюс, недавно пришли новости об интригах проклятой невестки, полностью подчинившей сына. Получается, её обложили со всех сторон. Но это не в первый раз. Она прорвётся и вскоре займётся Вильгельминой, ставшей Натальей Алексеевной. Пока же надо успокоить много возомнившего о себе графа. Жалко, что в своё время не удалось перетянуть его на свою сторону. Кто же знал, что Николай столь болезненно мнителен?
Екатерина посмотрела на ожидающих начала разговора вельмож, и снова мысленно усмехнулась. Ситуация очень напоминает предыдущий разговор. Только сейчас перед ней лежит не «Литературный вестник», а «Экономический магазин». Именно статья в журнале, наделавшая много шума в Сенате и коллегиях, стала причиной срочного совещания.
— Господа, думаю, мне не нужно сообщать вам о причине вызова? — произнесла Екатерина и хмуро посмотрела на Панина.
Граф было дёрнулся, чтобы начать славословить в своей манере, но будто наткнулся на стену. Никита Иванович понимал, когда надо соблюдать жёсткую субординацию.
— Степан Иванович, расскажи, что делает твой подопечный, — императрица перевела взгляд на Шешковского, затем уточнила, постучав карандашом по журналу: — Я про любителя подленьких статеек, бросающих тень не только на Сенат, но и на меня.
— Судя по последним сведениям, граф Шереметев вступил в связь с дворянкой, управляющей открытой им школой, — будучи опытным чиновником, глава Тайной экспедиции начал издалека.
— Да? — несказанно удивилась правительница, даже позабыв о делах политических. — И кто же растопил сердце нашего героя?
Вяземский с Паниным улыбнулись, услышав последние слова правительницы. Шешковский же сохранил невозмутимое выражение лица.
— Елена Аристова, помещица из-под Самары. Вдова, двадцать шесть лет, двое детей. Судится с отцом и братом покойного мужа, — ровным тоном доложил Степан Иванович и вдруг добавил, усмехнувшись: — Только пронырливая особа добралась не до сердца Николая Петровича. Вдову вполне устраивает тело графа, а особенно его деньги.
Теперь уже понимающе улыбнулась Екатерина. Подобная ситуация хорошо вписывалась в её картину мира. Она была любвеобильна, но никогда не любила по-настоящему, хоть и сохранила добрую память о своих главных привязанностях. Вздохнув, императрица ещё раз пожалела об отсутствии Потёмкина.
— Удивительно, — произнесла она после небольшой паузы. — Что ещё?
Шешковский не изменился в лице, но по некоторым едва уловимым деталям Екатерина поняла, что ему неприятна эта тема.
— Николай Петрович договорился о возврате калмыков в пределы России, о чём я недавно докладывал. Сейчас граф готовится встретить беглецов и одновременно напасть на Среднюю орду киргиз-кайсаков. Думаю, в восточных пределах степи уже начались столкновения между кочевниками. Других сведений пока не предвидится. Степь замело, и курьер прибудет в феврале.
— Столь решительные действия графа Шереметева надо признать полезными для России, Ваше Величество, — не выдержал несдержанный Панин.
— Объяснитесь, Никита Иванович, — услышав голос главы коллегии, Екатерина внутренне поморщилась. — Что хорошего в уничтожении верных нам степняков? Я не против возвращения весьма полезных калмыков. Но разве для этого необходимо перебить целый народ? А именно этим и занимается ваш воспитанник. Я уж молчу про резню женщин и детишек, устроенную Николаем Петровичем, что недостойно звания дворянина. К тому же свято место пусто не бывает. Вместо вытесненной орды киргиз-кайсаков могут прийти иные, более несговорчивые племена, науськиваемые бухарцами или Богдыханом. Нам тогда придётся перебрасывать войска за Урал и строить новые укрепления, чтобы прикрыть Сибирский тракт. Где прикажешь взять на это деньги?
Судя по заблестевшим глазам и улыбке Панина, он подготовился к ответу.
— Я получил письмо с разъяснениями от Николая. Думаю, вы его читали, — граф намекнул на проверку всей переписки ссыльного аристократа. — Начнём с того, что киргиз-кайсаки уже начали уходить на юг под крыло упомянутого хана Бухары. Далее, в степи нет другой силы, способной занять освобождаемые кочевья, кроме калмыков, конечно. По проекту моего ученика большая часть этого народа переходит на западный берег Яика и Волги. А несколько родов останется в Южной Сибири. Туда же согласились перекочевать несколько башкирских и ногайских родов. Нам необходимо усилить процесс, основав крепости и поселения в указанных Николаем пунктах. Надеюсь, на столь мизерные действия деньги в казне найдутся.
— Тебе хорошо рассуждать, Никита Иванович. Однако казна пуста, да и людей нет, — сварливо отозвалась Екатерина. — Или граф тоже предусмотрел такой поворот?
