Свечи в большинстве подсвечников догорали, оплывая жёлтыми потёками. Благо из окон пробивался насыщенный солнечный свет. Только присутствующие не обращали внимания на подобные мелочи. Хотя огарки добавляли дополнительной духоты. Но не давать же этим персонажам керосинки? Они спокойно сожгут здание и скажут, что так было.
Зорич развалился в моём кресле. Надо было его вынести, забыл. Полковник резался в «фараона» в компании трёх офицеров — круглолицего капитана с пьяными глазами, долговязого подпоручика болезненного вида и юного корнета. Выбор игры вызвал у меня большее презрение, нежели нездоровая обстановка. Не сказать, что в помещении был срач, особенно с учётом ещё троицы конногвардейцев, расположившихся у журнального столика, заставленного бутылками. Хорошо, что у господ есть слуги, выносящие мусор, иначе обстановка стала бы напоминать бомжатню. Но отчего не проветрить комнаты?
Я застыл у входа, ожидая, что серб хотя бы сделает вид, что заметил моё присутствие. Но Зорич лишь мельком глянул на меня и тут же вернулся к картам. Это откровенное оскорбление. Плохо, что он старше по званию и нельзя вызвать хама на дуэль. Мы сейчас на службе. Но если исходить из правил этикета, то Зорич не прав. Значит, не может простить мне запрет селиться в подворье.
— Господин полковник, — я остановился на пороге, не став заходить в комнату. — Ваши люди уже второй день ведут себя недостойно звания гвардейцев и русских дворян. Однако вчера они развлекались в крепости, а сегодня переместились в посад. Пора бы навести порядок.
Семён снова не поднял головы. Он неторопливо положил карту на стол и перебил взятку у капитана. Только после этого, будто вспомнив о моём существовании, он поднял мутные глаза с красными прожилками. Вместо того чтобы хоть кивнуть, он лишь небрежно махнул картой в сторону свободного стула. Будто я его подчинённый или слуга, а не младший по званию. Зря товарищ будит во мне зверя.
— А, граф, — протянул Зорич, явно издеваясь, упомянув мой титул, а не чин. — Садитесь, сыграем. Я сегодня в ударе, выиграл уже двести рублей. Вы в деньгах не нуждаетесь, поэтому можете рискнуть.
Присутствующие офицеры заржали аки кони, будто услышали что-то смешное.
— В азартные игры не играю и другим не советую, — я остался стоять у входа. — Ваши гвардейцы пьют, бесчинствуют, пугают женщин. Сегодня они уже начали задирать казаков в посаде. Всё кончится тем, что кто-нибудь схватится за саблю и польётся кровь. Мне кажется, гвардейцы не до конца понимают, где оказались. Вокруг степь, которая ещё недавно полыхала. Поэтому не нужно сравнивать окрестный люд с крепостными.
Серб оторвал взгляд от карт и уставился на меня с фальшивым недоумением, будто с ним говорили на неведомом языке. Капитан и подпоручик тоже подняли головы. У круглолицего офицера на лице застыла тупая улыбка, а его сослуживец, напротив, смотрел насторожённо, понимая, что разговор может кончиться плохо. Корнет же делал вид, что не понимает происходящего.
— Молодёжь веселится, — Зорич пожал плечами и бросил на стол следующую карту. — Весна, молодость, горячая кровь. Я тоже был молодым. Да и вы, Николай Петрович, не особо стары. Перебесятся и завтра — послезавтра будут готовы к маршу. А то стрелять нельзя, конные забеги тоже запрещены. Прямо женский монастырь, а не приграничная крепость. Может, ребятам вообще не выходить из казармы? Чего ещё изволите?
Офицеры, сидящие у стола с бухлом, снова захохотали.
— Перебесятся? С жертвами и бунтом? — ловлю мутноватый взгляд гостя. — Как вы верно заметили, здесь не Петербург, а граница. В Орской крепости каждый второй воевал с Пугачёвым или резал киргиз-кайсаков. Все люди вооружены, даже крестьяне. Они не дадут спуску никому.
Похоже, Зорич пьян или не стал серьёзно относиться к моим словам. Не отрываясь от карт, он произнёс:
— За дисциплиной в моём отряде я слежу лично и не терплю вмешательства посторонних. Когда мне потребуется совет пехотного капитана, я его спрошу. А пока будьте любезны покинуть помещение, коли вам зазорно с нами выпить и сыграть в карты.
Он невменяемый? Вроде нет, скорее всего, провоцирует. Тогда Зорич просто безумец или абсолютно уверен в собственной безнаказанности. Что логично. Только здесь действительно немного другая обстановка, и его могут попросту пристрелить. Как вариант — по дороге домой.
Я не стал скандалить. Просто молча развернулся и вышел. Как ещё реагировать на такое поведение? Только надеяться, что у гостей хватит разума не лезть в бутылку.
Но уже через час события завертелись как волчок. Погоняло, что практически неконтролируемый.
— Ваше сиятельство! — воскликнул прибежавший Ефимов. — Совсем эта гвардия обнаглела. Ещё немного — и народ самосуд учинит!
Дождался, подумал я, снова надев шубу, поднесённую расторопным Антипом.
— Рассказывай, — бросаю казаку, выйдя из помещения.
Забавно, но во дворе при полном вооружении меня ждали Ермолай, фон Шик и десяток алексеевцев во главе с Кондратом. По идее, всё верно.
В процессе повествования я всё больше убеждался в психических отклонениях гвардейцев. Дело оказалось вроде простым, но непонятным для меня.
Корнету Алексею Дурасову показалось скучным их времяпровождение. Ему хотелось не просто пить и горланить песни, а девок. Только у нас их здесь нет. Вернее, все заняты, состоя в официальных отношениях, либо ещё молоды. В который раз я порадовался отъезду Аристовой. Эта кошка могла бы устроить нам натуральную кровавую баню из сплошных дуэлей.
Касательно похотливого конногвардейца: он отделился от компании и побрёл по задворкам посада, заглядывая через ограду. Народ во дворах особо не было, но тут вмешался случай.
Дурасов повстречал юную казачку — скорее девочку даже по местным временам. Что именно произошло, никто не видел, но дочь урядника выбежала из амбара с разорванной одеждой, вереща на весь посад.
На крик сразу сбежались жители посада. Естественно, вооружённые и злые. Казаки и посадские не стали слушать оправданий, повалили корнета на землю, принявшись его избивать. Кто-то сразу принёс верёвку, чтобы повесить насильника прямо на воротах. Только вмешательство урядника, отца девушки, спасло гвардейца от немедленной расправы. Казак оказался вменяемым человеком и уговорил посадских не совершать преступление. Конечно, в разборки сразу вмешались другие гвардейцы. Нам с трудом удалось избежать кровопролития.
Ситуацию спас Касимов. Узнав о происшествии, он развёл обе стороны и послал нарочного за мной.
Только что делать мне? Может, посадить придурка на кол? Тогда куда мне потом бежать из России? У меня, вообще-то, много незаконченных дел. Это цугцванг или пат. Ничего хорошего, в общем.
Посмотрев на возмущённую толпу и злых гвардейцев, которых поддержали прибежавшие обозники, я вынес вердикт:
— Нарушителя на гауптвахту, свидетелей жду у себя в кабинете. Надо составить протокол. И даже не думайте его отбивать, — последние слова адресовались окрысившимся кавалергардам. — Я просто прикажу своим людям стрелять. И они сделают это с удовольствием. Более того, жители посада их поддержат.
Не знаю, что сыграло главную роль. Может, превосходство местных в огнестрельном оружии. Или алексеевцы, стоящие за моей спиной и взявшие гвардейцев на прицел. Однако Дурасова спокойно отвели на гауптвахту.
Позже была истерика прибежавшего полковника. В этот раз Зорич не сдерживался и позволил себе много оскорбительных слов. Но я уже принял решение и воспринял крики полковника спокойно. С этой пешкой мы разберёмся позже.
Разговор закончился ничем. Зорич ушёл, хлопнув дверью, вызвав у меня только презрительную усмешку. И это существо вскоре допустят не только к дряблому телу немецкой авантюристки, но и к управлению страной. Уж пару дворцов и десяток тысяч душ этому ничтожеству подарят.
Только Зорич ошибается. Есть вещи, которые я не прощаю. Пусть всё закончится полным провалом всех моих планов, но попытку изнасилования ребёнка я не прощу никому.
