– Полагаю, что мэссэр граф отдал мне очень четкие распоряжения, и не тебе, женщина, их нарушать, – сухо отозвался Боненвенунто, на секунду став серьезным, но тут же вновь заулыбался, уже обращаясь ко мне: – Мадонна, припадаю к вашим ногам! Надеюсь, вы сами не в обиде за столь скромную повозку. Уверяю, будь моя воля, я бы выбрал для вас золотую колесницу, усыпанную розами и фиалками.
– Это было бы не очень удобно: на такой жаре сорванные цветы быстро бы завяли, а если их ставить в горшках, то мне не хватило бы места, – отозвалась я, устало опускаясь под дерево и надеясь, что тень, отбрасываемая широким узловатым стволом, хоть как-то защитит от солнца. Щеки и шея уже горели, и я готова была сесть даже в катафалк, лишь бы уйти от обжигающих лучей.
Художник протянул мне флягу с водой:
– Мадонна, почту за честь, если ваши прекрасные губы коснутся края этой фляги.
– Я надеюсь, это не помешает вам потом ее хорошенько помыть, перед тем как наполнить вновь, – отозвалась я, делая глоток. Это оказалось вино. Или, как там оно называлось у них в Лагомбардии, фьён. Терпкое, сладкое, с явным привкусом малины, оно приятной прохладой разливалось по телу. Интересно, как ему удается так долго оставаться охлажденным. Я внимательно посмотрела на флягу. Она была настоящим произведением искусства: из голубого металла, на котором был выбит мольберт и кисть, оплетенная тонкой коричневой кожей с голубым кантом. Ободок из черных камней шел вокруг горлышка. Такие же камни были на том самом кольце с прядью волос принцессы.
– Подарок мэссэра графа, – пояснил художник, по-своему истолковав мой интерес. – О, наш добрый хозяин всегда знает, чем угодить своим преданным слугам.
– Вам повезло с покровителем. – Я вернула флягу. – Думаю, нам следует отправиться в путь. Наверняка мэссэр граф приказал, чтобы мы не задерживались?
– Именно, мадонна! – он с наигранным восхищением поцеловал кончики моих пальцев. – Пьетро, Паоло, разве я не говорил, что она прекрасна! Еще и умна! Редкое сочетание в женщине!
Далия презрительно усмехнулась и покачала головой. Я тоже усмехнулась, но своим мыслям: по случайности или же по какой-то прихоти моих охранников звали, как покровителей нашего Петропавловского собора. Я решила, что это хороший знак.
Боненвенунто проводил меня к карете. При ближайшем рассмотрении она была не пыльно-серой, как казалось вначале, а расписной. Вернее, была расписной много лет тому назад. Если сильно постараться, то по остаткам краски даже можно было угадать бледно-голубой фон и цветы на нем.
Внутри средство передвижения тоже не отличалось изяществом и комфортом: деревянная лавка, на которую были накиданы подушки, пропахшие лавандой и мускусом. Далия вновь презрительно сморщила нос, но промолчала.
Я нехотя заняла свое место, стараясь не откидываться на подушки, которые показались мне не слишком чистыми. Благо стекол в карете не было, лишь занавеси, которые служанка неплотно задернула, чтобы сквозь них проникал легкий ветерок.
Внутри тоже было непереносимо жарко, но, во всяком случае, крыша защищала нас от солнца. Наши сопровождающие все вместе взобрались на скамью кучера, щелкнул хлыст, и карета покатилась по потрескавшейся дороге, поднимая столбы пыли.
Уже на пятой минуте я проклинала и свою любовь к авантюрам, и графа, обманом заманившего меня сюда, и саму дорогу, по которой мы ехали. Карета действительно оказалась ящиком на колесах, и я всем телом ощущала каждый ухаб. Почти в отчаянии я посмотрела на Далию, которая сидела напротив меня совершенно расслаблено, устыдилась и попыталась последовать ее примеру. То ли мне действительно удалось расслабиться, то ли меня просто укачало, но я все-таки задремала.
Я проснулась от того, что наше средство передвижения остановилось.
На сбившихся подушках тело затекло, вдобавок голова просто раскалывалась от запаха лаванды. Далии я не увидела. Зато услышала ее пронзительный голос. Судя по всему, она отчитывала Боненвенунто. Я с трудом поднялась и вышла из кареты.
Они стояли друг напротив друга, служанка – по обычаю, уперев руки в бока, художник – слегка затравленно оглядываясь в сторону своих приятелей, словно надеясь на помощь, но те предпочли сделать вид, что очень заняты лошадьми.
– Что здесь происходит? – негромко спросила я. Далия повернулась ко мне:
– Мадонна! Вы проснулись! Представляете, этот остолоп, – она кивнула в сторону Боненвенунто, – предлагает нам заночевать в клирахе!
– Клирах? – переспросила я.
– Место, где живут пастыри, – пояснила Далия. Я кивнула, похоже, речь шла о местном монастыре.
– Мадонне не место среди стольких мужчин! – продолжала служанка.
– Предпочитаешь ночевку под открытым небом? – устало огрызнулся Боненвенунто. – Постоялый двор занят. Буквально за час до нас туда приехал знатный господин из Наполио и занял все комнаты.
– Так перекупи их!
– Не могу.
– Почему же? – не поняла женщина.
– Потому что это сорвет легенду, – негромко пояснила я. – Бедная госпожа не может перекупить дом, не так ли?
– Мадонна! Все в точку! – обрадовался Боненвенунто. – Вот сразу видно, что у вас нет недостатка в мужчинах!
– Это еще с чего? – насторожилась я. Далия фыркнула и отошла в сторону. Художник проводил ее озорным взглядом:
– Мужчины любят умных и красивых женщин!
– Только женятся на дурах, – пробурчала я. – Если на постоялом дворе мест нет, то нам придется ехать до следующего?
– Боюсь, мадонна, это очень далеко, тракт очень старый, – заметил художник, – мы специально выбрали его, чтобы привлекать меньше внимания.
– Тогда остается лишь ночевать под открытым небом?
– Ну… – протянул он, – как я уже упоминал этой сварливой женщине, здесь неподалеку есть клирах… Любой путник может попросить пастырей о ночлеге, они не имеют право отказать.
Я кивнула и задумалась. С одной стороны, мне не хотелось привлекать к себе внимание, памятуя о последствиях удара магической молнией в спальню на вилле графа. С другой – ночевать под открытым небом я не любила. К тому же вспомнилась старая истина: прятаться лучше всего там, где тебя не будут искать.
Да и кто заподозрит бедную женщину, путешествующую в окружении нескольких слуг. Я огляделась по сторонам. И Далия, и Боно с тезками ангелов-хранителей моего города стояли и выжидающе смотрели на меня. Они выглядели усталыми. Все еще колеблясь, я перевела взгляд на повозку. Впряженные в нее лошади понуро косились на нас, тяжело поводя тощими боками. А ведь они заслуживали отдых больше нас всех вместе взятых.
– Поехали в клирах, – сдалась я.
Показалось, или после этих слов кони повеселели. Путь не занял много времени, и вскоре мы стояли у стен, в темноте ночи казавшихся почти зловещими.
Боненвенунто слез с облучка и громко постучал в ворота специально прикрепленным молоточком. С третьего удара смотровое окошко распахнулось. После достаточно эмоционального разговора, где сторож утверждал, что все беды от женщин, а художник не менее горячо настаивал, что это не повод оставлять мадонну ночевать под открытым небом, ворота распахнулись, и мы въехали во двор.
В дрожащем свете гль’ойнов я видела, что двор покрыт булыжниками, а вокруг высятся крепостные стены. Несколько мужчин в длинных одеяниях на манер римских тог вышли узнать, что за шум, и с явным недовольством смотрели на нас.
– Это клирах святого Базилика, – прошептала мне в ухо служанка, – мужчины здесь не любят женщин, ибо считают, что мы самый большой грех, который допустил на земле наш Создатель. Поэтому они носят белые одежды, блюдут целомудрие и постоянно повторяют хвалебные речи своему святому, открывшему глаза на греховную сущность женщин.
Мужчины действительно что-то постоянно шептали. Боненвенунто, распорядившись насчет отдыха лошадям, подошел к нам:
– Мы с ребятами заночуем у святош в зале для паломников, а вам придется пройти в гостевой дом, где вас закроют до утра. Только на этом условии они согласились пустить нас.
