Сердце сжалось от недоброго предчувствия.

— Где Антоний? — спросил я.

— Антоний погиб, — объявил кузнец. И вроде обращался ко мне, но его услышали все.

Во дворе стало тихо. Даже дождь, казалось, стал меньше шуметь.

— Он погиб в бою. Он сражался с честью, но его придавило огромным булыжником, который создал вражеский мастер. Мастер Гром отомстил за Антония, испепелив того практика, но тоже героически погиб. Отряд врагов уничтожен, но наши герои погибли.

Я стоял, замерев. Мне было жаль этих стариков. Во всяком случае они казались столпами здравомыслия среди остальных деревенских. Но я всё еще не понимал, почему Фабий подошёл ко мне.

— Я слышал разговор Антония и Грома перед смертью, — продолжил Фабий. — Сумку Антоний передал Грому и велел передать тебе, сказал, это тебе наследство. — Он поставил сумку на стол. — Раз так, думаю, ты знаешь, что с ней делать.

Дальше Фабий отошёл от меня, окинул двор взглядом и направился к Варваре.

Я подвинул к себе сумку и развязал её. Она пахла травами и дымом. Раскрыл и увидел внутри бутыли. Целебные зелья — несколько штук, и знакомые мои, и незнакомые, темнее, с насыщенным цветом, но явно целебные. Во всяком случае, они были подписаны, а еще их распознавала система.

И на самом дне я нашёл два бутылька со знакомой коралловой жидкостью и надписью: «Запасное зелье исцеления для Макса».

Я бегло оглядел зелья исцеления. Несмотря на то, что они не были уникальными, их характеристики не сильно уступали моим уникальным. Всё же Антоний был опытным зельеваром.

Также в сумке нашлась россыпь боевых зелий и их смесей. Еще в сумке находился очень аккуратный и продуманный полевой набор алхимика. Это было похоже на Антония. Он даже из дома выходил, готовый к любым поворотам судьбы. В одном из отделений сумки я увидел небольшой запас ингредиентов и несколько рецептов самых необходимых зелий, переписанных мелким почерком: зелье исцеления, противоядие и зелье бодрости.

Антоний позаботился обо всём даже после смерти.

Я прижал сумку к груди, закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Постоял так пару секунд, а затем вернулся к работе.

После ухода Болотня Ника вылезла из-под стола и на радостях, едва передвигаясь, принялась объедать все уцелевшие во дворе кусты без разбора.

Женщины помогали кормить раненых, промывали раны и делали перевязки. Я поглядывал на сосредоточенно работающую Варвару. Руки у неё оказались умелые и крепкие.

Марта сидела над Гришкой и периодически принималась плакать. Варвара, проходя мимо, осадила её:

— Не вой. Твой щенок жив, вот и радуйся. Лучше подумай о тех, кто сегодня мужей и сыновей не дождался.

Когда затих дождь, Марию, слабую и пошатывающуюся, привели в таверну. Виктор подхватил её за плечи и что-то зашептал ей на ухо. Я видел, с какой нежностью он смотрит на жену. Она выслушала его, заулыбалась, даже щёки порозовели. А Виктор увёл её в комнату.

Так таверна и превратилась в госпиталь. Раненые заняли весь первый этаж.

Звёзды то и дело выглядывали между облаков, а я и не заметил, как небо стало светлеть. Несколько мужиков сделали короткую вылазку и добрались до ледяной стены. Они рассказали, что от неё веет холодом, но она и не думает таять, будто на улице зима.

Я и сам заметил, что стоило ветру подуть с той стороны, и я тут же содрогался от холода.

Когда солнце показалось из-за горизонта, дозорный окликнул с помостка:

— Эй, кто это там, на опушке? Неужто охотники вернулись?

Я поднял голову. На краю леса, в лучах рассветного солнца, стоял силуэт. Высокий, угловатый, с луком за спиной. Рядом с ним серебристая тень лунопса.

— Это Альберт, — ответил усталый Сыч.

Отшельник постоял секунду, глядя на деревню, потом поднял руку и помахал. Кто-то помахал в ответ.

Альберт опустил руку, развернулся и ушёл в лес. Лунопёс трусил за ним следом. Через мгновение опушка опустела. Егерь сделал своё дело, егерь может уходить.

— Всё, — сказал Сыч, подходя ко мне. — Хватит.

— Что хватит? — не сразу понял я.

— Когда ты в последний раз ел?

Я задумался и не смог вспомнить.

— Вот именно, — Сыч сунул мне в руки миску с моей же похлёбкой и пирожок и насильно усадил на скамью. — Ешь. Сейчас.

— Но раненые…

— Бабы справятся. Павел, вон, тоже присмотрит. А ты ешь давай и иди спать.

Павел подошёл, кивнул, подтверждая.

— Ты уже достаточно помог. Сделал больше, чем многие. Про себя тоже не забывай.

— А ты сам ел? — спросил я Павла, глядя на его перевязанную руку и опухшее лицо.

Павел усмехнулся. Первый раз за эту ночь.

— Ем. Твои пирожки, между прочим. Очень неплохие.

Я сел на скамью, сам не заметил, как съел похлёбку и два пирожка. Было вкусно. Ужасно вкусно. Я улыбнулся своим мыслям.

Поискал глазами Нику.

Панда спала неподалёку, задрав подрагивающие лапки к верху. Её раздутый от еды живот тяжело вздымался. Не знаю, что ей снилось, но из её пасти торчал недоеденный пучок травы. Еда явно уже не влезала, но панда, даже вырубившись без сил, не собиралась выпускать лакомства из зубов.

Несмотря на то, что она только и делала, что ела, она не меньшая героиня. Если бы не она, я давно бы рухнул без сил.

Потом Сыч лично довёл меня до своего дома. Выдал чистую рубаху и штаны взамен испачканных кровью и показал на лежанку. Я сделал ещё одну попытку возразить:

— Слушай, там же еще много раненных.

— Ложись. Спи. Завтра разберёмся.

— А если…

— Теперь всё точно будет хорошо. Набирайся сил, успеешь поработать. А изматывать себя, это пустое. А твои грязные вещи я Марте отнесу, попрошу, чтобы постирала.

Я вдруг понял, что у меня не было сил даже на то, чтобы возразить.

Только и сказал:

— Скажи Марте, что это мои вещи, я с ней уже договаривался.

Я сел на кровать. Спящую Нику, которую я нёс на руках, положил рядом с подушкой. Пучок травы изо рта она так и не выпустила и не проснулась. Только и подрыгивала задней лапкаой. Панда причмокнула во сне и свернулась клубочком.

Я переоделся в чистое, лёг рядом с ней и закрыл глаза.

И в ту же секунду провалился в темноту.

Интерлюдия 6. Братская забота

Утро только занималось, и рассветное солнце косыми лучами пробивалось сквозь дымку, которая всё ещё висела над деревней.

Варвара вышла из таверны на задний двор и присела на колоду возле поленницы. Сгорбилась, сунула ладони между коленей. Она не спала всю ночь, обтирала и перевязывала раненых, таскала воду, кормила лежачих с ложечки. От усталости лицо приобрело серый оттенок, глаза словно запали ещё больше. Волосы торчали неопрятной копной. Она выглядела лет на десять лет старше.

Из задней двери выглянул Фабий. Окинул взглядом пустой двор и быстро подошёл к Варваре.

— Чего тебе, братец? — спросила она, не поднимая головы.

Фабий снова огляделся, убедился, что рядом никого, и негромко сказал:

— Разговор есть, сестрица. — Он поглядел в упор на женщину.

— О чём? — вяло поинтересовалась Варвара.

— Я тут занятную вещь узнал от Когтя о твоих подвигах на реке.

Варвара мгновенно подобралась. Выпрямила спину, прищурившись, посмотрела на Фабия.

— И что? Воспитывать меня вздумал? Уму-разуму учить?

— Да я не…

— Я дело своё спасти хотела! — громко сказала Варвара, и Фабий приложил палец к губам. Но она уже разогналась, всколыхнулась её обида, не пережитая до конца: — Этот сопляк мне всю жизнь поломал!

— Тише, тише! — Фабий схватил её за плечи и заглянул в глаза. — Не буду я тебя воспитывать, чай, не маленькая девочка уже. Но глупостей ты всё же натворила.

Варвара пару секунд сверлила его гневным взглядом, потом дёрнула плечами, высвобождаясь из его рук.

— Это всё? — спросила она.

Фабий вздохнул. Потёр подбородок, собираясь с мыслями. Снова оглянулся и, понизив голос, сказал:

— Перед тем, как Антоний погиб, он сказал, что учил Макса делать зелья. И у того так справно получалось, что дед хотел его в ученики себе забрать. Смекаешь?