Пластины складывали отдельной горой. Илья над каждой квохтал, как над младенцем, простукивал, оглаживал, прикидывал что-то своё. Все три тяжеленные головы закатили на телегу по слегам, Но Илья недовольно морщился. Мол такие щиты из этих морд можно было сделать, но они совсем испорчены.

Потом покидали в телегу собачьи туши.

— А этих-то зачем? — удивился кузнец.

— Павел сказал, что шкуры ценные, — ответил Николай. — Зря что ли зверьё геройски полегло.

— Так это… свежевать же надо. Работа грязная.

Анатолий молча оглядел себя, бурого по самые уши, потом Николая, выглядевшего не чище, потом самого Илью, у которого чистыми остались разве что зубы.

— Илья, друг сердечный, погляди на нас внимательно, ты всерьёз боишься запачкаться?

Кузнец крякнул и принялся за дело.

К реке вышли уже за полдень, все трое двигались, как чучела из свежей глины, и пахли так, что лошадь с телегой старалась держаться от них с наветренной стороны.

Вода была ледяная. Мужчины смывали с себя бурую корку, ныряли, фыркали, отскребались песком. Анатолий забрёл по пояс, окунулся с головой, вынырнул, блаженно выдохнул, но вдруг вскрикнул…

— А-АЙ!

Он взвился из воды свечкой, шарахнулся к берегу и заскакал на одной ноге.

— Что? — Николай уже тянулся к мечу на берегу. — Что там?

— Щука похоже! — Анатолий, кривясь, разглядывал бедро, на котором наливались красным две дуги от зубов. — зараза зубастая! Вот же ж ухватила! Тут к Елене надо. Пусть глянет, обработает…

Николай медленно расплылся в улыбке:

— К Елене, значит?

— А чего? Укус же!

— Укус, укус… — Николай сокрушённо покачал головой. — Ты вот что, друг. Сначала подумай, как бы тебя Павел не приревновал. Придёшь такой: Еленушка, глянь, меня за ляжку укусили, а он и решит, что ты клинья подбиваешь. Он нынче горячий, ревнивый… Так что терпи эту рану, как мужчина! А от укуса щуки ещё никто не умирал.

— Тьфу на тебя, — буркнул Анатолий, но к Елене, судя по лицу, идти передумал.

Илья, слушая их, ржал так, что распугал всю рыбу на полверсты.

Обратно ехали чистые и умиротворённо-усталые. У развилки разделились. Илья с Анатолием повернули к кузне: сгружать пластины и шкуры, а по пути закинуть Елене короб с броненосьими потрохами. Николай зашагал к таверне.

Ещё с холма он увидел: окна горят все до единого, из трубы валит дым, а гул голосов, смех и обрывки лютни слышны за сотню шагов.

Николай прибавил шагу. Что бы там ни творилось, а в его таверне, похоже, был полный зал и Максу наверняка не помешает лишняя пара рук.

Макс умчался за стойку — зал требовал бургеров, и требовал громко. Вокруг стола, где сидели гости из Дубового Яра, продолжал крутиться народ: кто-то расспрашивал о тамошних событиях, кто-то просто топтался рядом, но большинство, по правде сказать, поглядывали на Макса: что он там ещё сотворит?

Сыч, пользуясь общим гвалтом, повернулся к Виктору:

— Чего ты сидишь- то с кислым лицом? Подошёл бы, поговорил с парнем. Объяснился бы по-человечески.

— Вот ещё, буду я за ним бегать, — Виктор смотрел в стену. — Припрёт, сам прибежит, поджав хвост.

— Да с чего ему прибегать-то? — Сыч всплеснул руками. — Ты глаза разуй: Макса тут приняли, Николай сыном назвал, деревенские просто так не отпустят. Лучше сам возьми и подойди, пока уж совсем поздно не стало.

— Я давал ему шанс.

— Когда это? — искренне удивился Сыч. — Ты ж его взашей прогнал!

— А он мог и подойти, повиниться. Попросить, чтобы я его на улице не оставлял, — Виктор дёрнул щекой. — Но он сам решил уйти. Вот пускай и остаётся здесь.

Сыч аж поперхнулся от неожиданности, но комментировать не стал, лишь посмотрел на Виктора долгим взглядом.

Виктор отвернулся. Внутри у него всё было сжато в тугой узел. Он в глубине души и хотел бы всё исправить, да как тут исправишь? А через себя переступать он не собирался.

Он ведь ждал, когда выгонял мальчишку, что тот вернётся. Придёт, мол, дядька Виктор, прости, возьми обратно, работать буду с утра до ночи, только не обрекай на смерть лютую и голодную. И Виктор бы поломался для порядка и простил бы. Так всё должно было быть, так было бы правильно.

А Макс что?.. Взял и ушёл, будто не боится ничего.

И ведь не страдает, поганец такой, не клянёт судьбу. Не принимает уроки, что ему Виктор преподал. Устроился тут и рад. И полный зал у него, и довольные лица вокруг, а ещё чашка, переполненная монетами. Виктор увидел сколько денег собралось. Он столько и за месяц не зарабатывал. И все Максу хотят помогать, будто он не пацан оборванный, а важный барин.

И за что на Макса столько всего хорошего обрушилось? Что он такого сделал?

А что у Виктора осталась? Сгоревшая таверна, которую он годами строил? Остывшая печь? В таверну ведь никто не ходит больше, потому что всех переманила Варвара. Жена, которая от горя и страха сама не своя и будто постарела на двадцать лет. Сын, сгинувший невесть где?

И ведь Виктор не упал духом. Взялся за восстановление дома. Готовился в дальний путь, чтобы сына вернуть, но этого будто никто не замечал. Будто Виктор пустое место теперь. И даже победа над Самсоном, добытая кровью, о которой в пору песни петь, никому оказалась не интересна. Всем нужен Макс. Макс, Макс, всюду Макс. А ведь если бы не Виктор, этот пацан бы помер в канаве. А если бы не его таверна, где Макс готовил свои первые яства, о нём бы никто и не узнал. И Виктору никто даже спасибо не скажет. Даже друг насмехается. Да и друг ли ему теперь Сыч? Он тоже восторгается Максом, а про старого боевого товарища будто и позабыл. Мол Виктор стал хмур и слишком строг. Так он и не баба, чтобы быть мягким да нежным.

От всей этой несправедливости, Виктору хотелось выть. А выть Виктор не умел, умел только огрызаться. Вот и огрызался.

— Не могу смотреть на эти весёлые рожи, — он резко поднялся, скрипнув лавкой. — Пойду к Петру. Я его давно знаю, может, не откажет в ночёвке.

— Виктор… — Сыч приподнялся было следом.

Но Хорь положил ему руку на плечо. Сыч оглянулся, а кожевник чуть качнул головой:

— Не надо.

Виктор прошёл через зал, ни на кого не глядя, и дверь закрылась за ним.

— Он ведь другого ожидал, — негромко сказал Хорь, провожая друга взглядом через окно. — Думал, Максу здесь плохо. Ехал, поди, спасать, ну а перед эти понасмехаться, над тем, что Макс лучшей доли искал, да на свою мечту и напоролся. А Максу здесь хорошо и Виктор этого никак не ожидал.

— Так не дело это.

— А что тут исправишь? Чтобы Максу плохо стало? Или Виктора перевоспитать решил. Люди себя то перевоспитать не могут, а браться других людей исправлять, и вовсе дело гиблое. Может сейчас как раз то самое и дело. Макс здесь к месту пришёлся. Порадуйся за парня. А что до Виктора, он всё своими глазами увидел. Урок этот для него дорогой и болезненный, но полезный. Кто знает, может Виктор и одумается. Но ему самому подумать надо.

— Больно ты умный, — хмыкнул Сыч.

— Я просто попусту языком не болтаю, и всё по делу, — улыбнулся кожевник.

Он помолчал и добавил, отхлебнув взвара:

— Да и нам наука. Видишь, как жизнь обернуться может. Вчера был приблудой в канаве, а сегодня, вон, полдеревни кормит, и все ему рады. А Виктор, наоборот, был когда-то в фаворе, а сейчас никто и на порог его не ступает.

Сыч вздохнул, посмотрел на закрытую дверь, потом на Макса. Тот как раз, смеясь, вручал толстяку очередной бургер. Сыч потянулся за своей кружкой.

— Твоя правда, Хорь. Твоя правда.

Калаган был очень недоволен.

По всем меркам ордена, это была самая результативная его миссия за годы. Он вскрыл тайный алтарь, спас душу одержимой, обезвредил ритуал, копивший силу для удара по барьеру. Уничтожил тёмный артефакт, присутствовал на допросе пленных, из которого выяснилось столько нового, что хватит на три доклада барону и главе Урбану.

Он сделал очень много, но не получил ничего для себя.