Я поставил корзину и двинулся следом, стараясь ступать тихо. Обогнул угол дома, раздвинул ветки…

Ника сосредоточенно копала передними лапами. Рядом с ямкой лежал пучок бодрянки, которую я не досчитался в запасах.

— Ты что делаешь? — не выдержал я.

Панда подпрыгнула, но добычу не бросила. Наоборот, торопливо запихала пучок в ямку и принялась загребать землёй.

Я уже набрал воздуха, чтобы высказать, что думаю о переводе ценных ресурсов, но осёкся.

Пригляделся.

Передо мной была самая настоящая грядка, да, кривая, но грядка. И из взрыхлённой земли уже пробивались ростки.

Ника перетаскала сюда травы из моих запасов и посадила. Устроила себе маленький тайный огородик с вкусняшками, чтобы хозяин не отобрал.

— Ты хоть понимаешь, сколько редкоцвета зря перевела? — спросил я со вздохом.

Ника невозмутимо посмотрела на меня и продолжила утрамбовывать землю. Через связь пришло что-то спокойное и упрямое: «Так будет больше.»

И ведь не поспоришь. Если приживётся, то у нас под боком будет собственная плантация редких трав. Панда-агроном, блин. Докатился. У меня руки не доходят, теперь Ника мои нереализованные планы претворяет в жизнь.

— Ладно, — вздохнул я, — я тебе доверяю. Только сама есть не забывай, огородница. И поливать это всё надо, между прочим. И запасы мне хоть какие-то оставь.

Ника закончила свои дела, отряхнула лапки и в два прыжка взобралась на меня. Привычно устроилась на плече, обвив шею хвостом, и вопросительно поглядела на меня, мол, чего ждём?

Я подобрал корзину и зашагал к дому Елены.

Уже у самого забора травницы я услышал голоса и притормозил.

— … тебя сюда отправили лечиться, вот и лечись. Иди уже.

Голос Елены строгий, но не злой.

— Может, я помочь тебе хочу, — невозмутимо ответил ей Павел.

— Я и сама со всем прекрасно справлюсь.

— Ну… теперь у тебя я есть. И я могу помочь.

Пауза. Я прямо увидел, как у Елены поднимаются брови.

— С чего это ты у меня «есть»? Я ни о чём таком не просила.

— Теперь буду с тобой всегда. Буду помогать и защищать.

Я замер с корзиной у забора, чувствуя себя последним негодяем, но уйти уже не мог. Да и, честно говоря, не хотел.

— Ты вообще понимаешь, с чем хочешь связаться? — голос Елены стал жёстче, в нём зазвенел лёд. — Меня всю жизнь ведьмой клеймят. В случае чего, и ты попадёшь. Вместе со мной на костёр отправят.

— Пусть только попробуют подойти, — спокойно произнёс Павел.

— Да ты видел меня два дня! Ты меня совсем не знаешь! Я… — она запнулась, и следующие слова прозвучали тише, глуше: — Я почти на пороге одержимости, Павел. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я затаил дыхание.

Павел ответил не сразу. А когда ответил, то голос его был спокойным и твёрдым, без единого намёка на сомнения:

— Меня это не пугает. Неважно, какая ты. Я буду поддерживать тебя и защищать. Я пока не знаю как, но помогу с этим справиться. Вместе у нас точно получится.

— Ой, небо… — Елена то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Да я старая дева давно. Нашёл бы себе кого помоложе. Кому я такая нужна…

— Мне нужна.

Я мысленно поаплодировал.

Долгая пауза. Потом Елена, уже обычным своим командирским тоном, будто захлопнула приоткрывшуюся дверцу приказала:

— Всё, иди, тебе лежать положено. Иначе прогоню!

— Ну, я пока с Волохом побуду, посмотрю, может ему помощь нужна, — покладисто отозвался Павел. — Но буду поглядывать в твою сторону. Если что, обращайся. Я рядом.

Скрипнула дверь. Я выждал десяток секунд, погромче потоптался у калитки. Мол, только подошёл, и заглянул во двор.

Павел как раз ковылял к дому, увидел меня, кивнул.

— Как тут у вас? — спросил я.

— Нормально, — Он повёл плечом и добавил с непередаваемой серьёзностью: — Охраняю Елену.

— Охраняй, охраняй, — я протянул корзину. — Вот вам еда. Борщ ещё горячий, ешьте сразу. Выздоравливайте, и не переживайте, у нас там всё в порядке.

Про то, что приехал Сыч, я говорить пока не стал, хотя слова и вертелись на языке. Пускай Павел приходит в себя, не до гостей ему. Да и Сычу знать, где плотник, пока не стоит. Не хватало ещё, чтобы он на радостях сюда завалился и нос к носу столкнулся с Волохом. Объясняй потом…

Из-за дома донёсся голос Елены. Судя по интонациии, она была на грани:

— … и куда мне это всё девать? Илья! Я просила сердце, печень и желчь! А это что? Это чьи кишки? Зачем мне столько кишок?

— Так это… в хозяйстве сгодится! — бодро отвечал Илья. — Кишки — они завсегда…

— А желудок? Он же с бочку! Куда мне его деть прикажешь?

— Ну, не выбрасывать же добро…

— А лёгкие! Кто мне привёз лёгкие?

— О! Лёгкие я себе заберу, — обрадовался Илья, — на меха. Представляешь, какие меха для горна выйдут? Броненосьи! Век сносу не будет.

Я решил в этот разговор не встревать. Помахал Павлу, свистнул Нике, которая брезгливо обнюхивала гору требухи, и ретировался за калитку, давясь смехом.

Когда я вернулся, таверна гудела, как улей на медосборе.

С обеда еды осталось с запасом, можно было не вставать к печке, и я впервые за этот безумный день позволил себе просто присесть. За стол к друзьям, как обычный человек.

Вскоре подтянулись Анатолий с Ильёй, и вся компания расселась за новыми столами Сидора: Николай, Сыч, Хорь, Анатолий, Георгий с Вероникой, Владислав, Глафира, тут же крутился Генка, у стены наигрывал Ратибор. Травили байки, ржали, стучали кружками со взваром.

Владислав как раз в лицах рассказывал Сычу историю своего величайшего коммерческого провала:

— … и я ему: медью, по весу. Представляешь? Он худой, лёгкий, думал, дёшево отделаюсь. А он ни в какую. Я тогда серебро предложил. Опять не согласился! Я уже до золота дошёл…

— Если бы ты сразу золото предложил, может, они бы и согласились, — невозмутимо вставил Георгий, отпивая взвар. — Скупец ты, вот в чём беда.

— Вот я глупый! — Владислав горестно хлопнул себя по ляжкам, и вся компания грохнула смехом. — Ну ничего. Ничего! Я вам вот что скажу: если я в эту деревеньку столько золота вложу, за сколько собирался купить повара, она у меня живо городом станет. Я здесь настоящий замок отгрохаю! Вся столица сюда переедет, потому что где ещё такой замок и такая кухня.

Смеялись все. А у меня внутри шевельнулось интересная мыслишка. Владислав, конечно, шутил. Но с этим человеком, кажется, можно иметь дело. Кто знает… может, именно благодаря этому знакомству, я выстрою здесь свою империю. Ничуть не хуже той, что я видел в Москве.

Глафира тем временем взяла Сыча в оборот по всем правилам осадного искусства: подкладывала ему пироги, подливала взвар и глядела маслеными глазами.

— А вот и сын мой, Геночка! — она поймала пробегавшего Генку за плечо и развернула к Сычу, как товар лицом. — Максу помогает! Такой помощник растёт, золото, а не мальчик!

— Мам! — Генка залился краской и вырвался.

Разговор понемногу свернул на ночлег.

— Я, пожалуй, к Петру пойду, — Сыч поскрёб в бороде. — Заодно с Виктором переговорю, негоже ему одному куковать.

— Вот ещё! — Глафира фыркнула так, что колыхнулось пламя в лампе. — У Петра этого оставаться, деньги ему ещё платить! У меня места хватит, целая кровать отдельная пустует. И перина пуховая.

Сыч поперхнулся взваром.

— Можно и у нас, — дипломатично предложил Николай, пряча улыбку в усы.

— У вас тесно, столько людей сюда набили! — отрезала Глафира. — У меня посвободнее будет.

— Хорь, — подал голос Сидор, — а ты давай ко мне. У меня целая комната пустая стоит, отдельная. И стружкой пахнет — спать будешь, как в лесу.

— Добро, — степенно согласился Хорь.

— Но с условием, — Николай поднял палец, — завтракать все приходите сюда.

— А как иначе-то! — захохотал Сыч, косясь на Глафиру с опасливым уважением.

Я откинулся на стену и просто смотрел.

На добродушного Николая, который наконец-то улыбался без тени заботы на лице. На мирного Анатолия, что-то втолковывавшего Илье про закалку. На Сыча, которого Глафира держала под прицелом, и деваться ему было решительно некуда. На Веронику, украдкой скармливавшую Нике кусочек пирога. На Генку, засыпавшего на ходу, но не желавшего уходить.