Генка с Николаем принялись формовать котлеты. Николаю это давалось непросто, а Генка разобрался довольно быстро.
— Сколько делать? — спросил Генка.
— Так, дай прикинуть… Планируй на шестьдесят шаурм и тридцать бургеров. С запасом. Если всё кончится, есть борщ, в котле стоит со вчера. Разогреем.
— Шестьдесят⁈ — Генка округлил глаза.
— Привыкай. Завтра будет куда больше. Гости пока только прибывают, и всё время просят добавку.
Николай, подтянув рукава до самых плеч, откашлялся:
— А запасов то у нас хватит?
— Дня на два еще хватит, а потом будем думать, где доставать продукты. Кстати, а где Борис?
Николай, окинул зал и пожал плечами.
— Да был где-то, но как появился Джозеф, он и испарился.
— Понятно, — протянул я. — Николай, а ты мясо жарить умеешь?
— Мне доводилось жарить мясо на привалах для целого отряда. Никто не жаловался и с животом не слёг.
— Отлично, — я протянул ему сковороду. — Котлеты нужно жарить по три минуты с каждой стороны. Только не пережаривай. Когда сок пойдёт прозрачный, тогда и снимай.
Николай кивнул с серьёзностью, с какой принимают боевые приказы, и встал к огню. Первая партия котлет зашипела на чугуне, и по таверне поплыл запах, от которого у Владислава, сидевшего за дальним столом, рефлекторно вытянулась шея.
Я стоял в центре и наблюдал.
Впервые моя кухня работала как система: Генка режет, Николай жарит, лаваши разогреваются сами. А я, мозг операции. Вернее шеф.
Я контролирую, корректирую, перехватываю ошибки до того, как они случились. А еще помогала система, ведь я теперь не пробуя знал, что борщ в котле довольно хорошо настоялся и достаточно тёплый. Что четвёртая котлета Николая чуть пережарена, а у Генки в шестом свёртке многовато лука.
— Николай, четвёртую снимай, левый бок горит. Генка, лука убавь.
Оба послушались — быстро, без вопросов.
И мне вдруг стало ясно, что это можно вполне легко масштабировать. Когда-нибудь у меня будет не одна кухня, а целая сеть. Не два помощника, а сотни. Этот мир еще познает слова сеть, франшиза и многие другие! У меня будет империя фастфуда в средневековом мире.
В разгар подготовки дверь распахнулась, и в таверну, пятясь и отдуваясь, втиснулся Сидор. На плече у него покачивалось что-то в мешковине, а за дверью, на телеге, громоздился стол.
— Дорогу! Дорогу искусству! — пыхтел плотник. — Итак, сперва главное!
Он прошагал к стойке, бережно положил свёрток и развернул мешковину.
Моему взору открылась резная табличка из светлого дуба. Буквы вырезаны искусно, каждая украшена мелкой насечкой по контуру. Плотник вложил в всю свою душу и нерастраченную страсть к красоте, это было видно.
Вверху была изображена оскаленная рогатая голова, а под ней, значилось название.
Я прочитал:
«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»
Я не сразу понял, что не так, и на миг даже застыл.
— А разве не «Сытый»?.. — осторожно спросил Николай.
Сидор побагровел.
— Как это «Сытый»? Сытный же… ну, от слова «сытно»… — он завертел головой. — Я думал, это правильнее звучит…
Я рассмеялся от души, до колик. Это безумное утро радует меня всё больше.
— Знаешь что, Сидор? Оставь как есть. «Сытный рогатень» — это даже лучше. Ведь того рогатня мы и правда съели!
— И вышло очень сытно! — подтвердил Сыч, что подошёл к нам от лавки Виктора, заинтересовавшись находкой.
Сидор расплылся в улыбке — он-то думал, что облажался, а оказалось — попал в точку.
— А теперь пойдёмте-ка стол занесём! — плотник аж подпрыгивал. — Резной! С рыбами! Я полночи работал!
Мы вытащили стол с телеги и внесли в зал. Когда установили у окна и Сидор сдёрнул рогожку, народ притих.
Столешница из широких дубовых плах, отшлифованная до шелковистого блеска, а по ней плыли рыбы. Три больших рыбины, вырезанные прямо в дереве: с чешуёй, с плавниками, с выпуклыми глазами. Они выгибались одна за другой, будто шли против течения, и волокна дуба сами ложились волной вокруг их спин. А по всему краю столешницы, широкой каймой, тянулся резной бордюр — и, приглядевшись, я понял, что это не просто узор. Это были разнообразные зёрна.
Колоски, метёлки, стручки, круглые горошины, гранёные крупинки. Десятки разных, каждое вырезано отдельно, с характером: вот пузатая гречка, вот овсяный колос, вот просо россыпью, вот что-то бобовое, вот незнакомое мне местное, с завитыми усиками.
— Три десятка! — гордо объявил Сидор. — Ровно три десятка круп, все разные! Как в песне!
— В какой песне? — не понял Николай.
— Как в какой⁈ — Сидор аж задохнулся от невежества. — В Ратиборовой! Про Максову стряпню!
— А он варил свой чудо-суп, из рыб и трёх десятков круп, — с готовностью продекламировал Ратибор, возникший в дверях таверны, как по волшебству, с лютней и сияющей рожей. А я ведь его со вчерашнего вечера не видел! Где это он пропадал. Еще и такой счастливый ходит.
— Во! — Сидор ткнул в него пальцем. — Я как услышал так у меня и заело. Думаю: вырежу-ка и я для тебя что-то памятное. А вышел целый алтарь кашевара, — он рассмеялся. — Пусть песня в дереве так и живёт. Песня, она что: спел и улетела. А стол, он сто лет простоит, и внуки за ним есть будут!
Ратибор смотрел на стол, и с бардом происходило что-то небывалое: он молчал. Он обошёл столешницу кругом, тронул пальцем рыбий бок, колосок на кайме… и когда поднял взгляд на плотника, глаза у него подозрительно блестели.
— Сидор… — голос барда дрогнул. — Меня — в дереве… Мои слова — в дубе, на века… Да меня ж ни один герцог так не увековечивал!
— Ну, слова-то твои, а руки мои, — засмущался Сидор, багровея. — Считай, соавторы.
— Соавторы! — Ратибор порывисто облапил плотника, тот крякнул. — Я теперь не просто бард, я бард, высеченный в дубе!
— Вырезанный, — поправил Сидор.
— Не порти момент!
— А где опять Павел? — спохватился Сидор, когда смех улёгся. — Он же обещал помочь! У нас с ним планов громадьё!
— Он к Елене снова убежал, — подмигнул ему Николай.
— О как… — Сидор понимающе покивал. — Ну ладно. Ладно, тогда после… А этот стол парадный. Для самых дорогих гостей. Абы для кого за ним не готовить, я ночь не спал.
— Договорились, — улыбнулся я, понимая что вообще за ним готовить не буду. Мне бы для работы ровную столешницу, без этих выкрутасов.
Мы с Николаем вышли повесить табличку. Место было очевидное, над дверью. Вырезанная из дерева голова привлекала внимание, и под ней, аккуратное название:
«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»
И тут перед глазами вспыхнуло:
Таверна получила имя: «Сытный рогатень».
Бонус к привлечению клиентов: +15%.
Бонус к репутации заведения: +10.
Компонент «Узнаваемость» разблокирован.
Ваша репутация растёт.
Пока я разглядывал уведомление, во двор неспешно зашёл Ратибор.
Вид у него был… необычный. Он был счастлив, но не шумно, и не балагурно, как обычно. А скорее мечтательно. Глаза смотрели куда-то мимо людей, мимо таверны, в голубую даль. Рука ещё была в перевязке, но это его не беспокоило. Он нёс лютню на здоровом плече, и лютня покачивалась в такт его лёгкому шагу.
— Ратибор! Ты где пропадал? — спросил я.
Бард улыбнулся и воздел счастливый взор к небу, но не рассказал. Просто — улыбнулся и промолчал. Для человека, который обычно превращает любую мелочь в балладу на три куплета, это молчание было красноречивее любых слов. Не знаю, как он умудрился, но кажется у барда тоже ночь выдалась удачной.
Присел на скамью у крыльца. Посмотрел на вывеску «Сытный рогатень», на голову рогатня, на дым из трубы, на Генку, мелькающего за окном с тарелками.
— Красота, и места здесь чудные. Но засиделся я с вами, — произнёс он негромко. — Меня зовёт дорога.
Я удивлённо поглядел на него.
— Раны-то ещё не зажили.
— Раны заживут, — Ратибор коснулся перевязки и поморщился: — А вот если бард перестанет идти, то он перестанет петь. Мне нужно в путь. Нести ваши истории дальше. Туда, где их ещё не слышали.
