И Сергей отвернулся от сестры, уставившись в стену.

Теперь и брат от неё отвернулся, подобно дочери.

Мать вернулась домой и передала через дверь, что дядя разрешил Марисе остаться.

Девочка больше никому не верила.

Она лежала на своей лежанке, лицом к стене, и сквозь стену из собственных мыслей и переживаний, откуда-то издалека слушала мамин голос.

Она всё прекрасно понимала. И что её не воспринимают в серьёз, и что дядя Сергей собственному слову не указ. Разрешил сегодня, значит заберёт завтра. Все взрослые в этой деревне сначала говорят одно, а потом делают другое, и никто из них не спросил её ни разу, чего хочет она сама.

Выходить Мариса не собиралась никогда. Это она решила твёрдо. Так она и проведёт всю жизнь, запершись в этой комнате.

Ефим, который последние дни всё больше думал о своём будущем, и каким он его хотел бы видеть, пришёл домой к Марисе, преисполненный решимости. Уже вечерело, но матушка Марисы, которая раньше гоняла мальчишек, если те приходили слишком поздно, абсолютно не отреагировала. Она лишь встретилась взглядом с мальчишкой, который пришёл за своей судьбой, и, кивнув, отправилась на кухню.

Мариса услышала тяжёлые шаги за дверью, и вся сжалась. Она сначала вцепилась ногтями в подушку от страха, но потом взялась за деревянную лошадку, которую ей когда-то подарил дядя Сергей. Лошадка была тяжёлой и отлично подходила в качестве оборонительного орудия. Сдаваться без боя девушка не собиралась.

— Мариса, — сказали из-за двери.

Она мгновенно узнала голос и, поняв кто её зовёт, тут же отвернулась к стене. В ней снова вспыхнула обида.

— Мариса, это я, — Пауза. — Ты не отвечай, если не хочешь. Ты только послушай, ладно?

Отвечать она не собиралась.

— Я узнал, что тебя увезти хотят, — заговорил Ефим. Голос у него срывался, но он упрямо продолжал: — В Заречье. Так я тебе что сказать хочу. Если тебя увезут, то я тоже пойду и там с тобой жить буду.

Мариса от неожиданности открыла глаза.

— Прямо вот пойду, — торопливо продолжал он. — Я узнал, до Заречья двое суток пешком, так я дойду, не сахарный, не рассыплюсь. Я договорюсь, наймусь к кому-нибудь, я работать умею. Отец у меня горшечник, я тоже могу горшки лепить, а не возьмут, так дрова буду колоть, или воду таскать, да что угодно.

— Ефим… — сказала она в стену.

— И мне всё равно, кто чего скажет, — заторопился он громче, испугавшись, что его перебьют. — И как на меня коситься будут, тоже всё равно. Пускай хоть вся деревня сплетничает. Пускай про меня чего хотят рассказывают, я мимо пройду и не гляну.

Он перевёл дух.

— Я в общем вот что решил. Люба ты мне. И всегда была. И что бы не случилось, я всегда буду с тобой, а ты будешь женой мне.

Мариса от неожиданности села на лежанке.

— Ты дурак, что ли? — округлив глаза, воскликнула она.

— Может и дурак, — легко согласился Ефим. — Ну и что с того?

— Тебя же засмеют!

— Пускай смеются.

— Тебя отец выгонит!

— Не выгонит, — сказал Ефим уверенно. — Он ворчать будет, но не выгонит. А даже если выгонит, то и ладно. Зато я с тобой буду. Я сначала злился на тебя, что ты нас тогда бросила. Но ты же девчонка. Это я должен был тебя защищать. Но я тогда сам испугался. Но больше не испугаюсь. Я теперь вообще ничего не боюсь. Даже не страшно сказать, что… Что люблю тебя.

И вот тут Марису прорвало.

Она сидела на лежанке в темноте, зажимала рот ладонью и беззвучно ревела. Показывать слёзы при Ефиме было бы совсем уж стыдно, и она тряслась, глотала воздух, а ни единого всхлипа не издала. Два дня она держалась. Была твёрдая, как камень, и не открывала дверь никому. Даже не ела ничего.

А тут пришёл нескладный веснушчатый мальчишка, которого она полтора месяца назад видеть не желала, и лишь насмехалась. Но вот оказалось, что только ему она и нужна, и тут она раскисла.

И все от неё отвернулись.

Дядька, который решил за неё судьбу, не спросив. Деревня, которая шепталась у колодца, вместо того чтобы пожалеть. Даже мать, которая три дня уговаривала не позорить семью, а не спрашивала, как она себя чувствует.

А этот не отвернулся.

— Ты чего? — обеспокоенно спросил Ефим. — Ты плачешь, что ли? Мариса? Я чего сказал не так? Опять обидел чем-то.

— Всё же ты дурак, — уже не сдерживая рыданий, крикнула она.

— Да дурак я, дурак, но я твой дурак.

— Уйди, — крикнула Мариса. Стыд от того, что она расклеилась, перекрыл все иные чувства.

— А вот не уйду, — упрямо заявил он. — Ты меня не пускаешь, вообще никого не пускаешь, ну и ладно. Я тогда тут сяду. Под дверью. И тоже никого к тебе подпускать не буду.

Она услышала, как он шумно устраивается на полу.

— Совсем никого, — уточнил он. — Ни баб этих, ни Глафиру. Скажу: не велено.

Мариса снова всхлипнула и вдруг засмеялась. Будто что-то растаяло внутри, а камень, что давил на грудь, вмиг куда-то делся.

— А вот еду ты возьми, — ворчливо добавил Ефим. — Она у двери стоит и стынет. Мамка твоя опять поставила, свежая, тёплая ещё, я щупал. И пахнет вкусно. Ты поешь, а? Тебе легче станет.

Мариса вытерла лицо рукавом.

Она долго сидела, глядя на дверь. Потом встала, хоть ноги и слушались плохо, подошла и отодвинула засов.

Дверь приоткрылась лишь на ладонь.

Ефим сидел на полу, привалившись спиной к косяку, и снизу вверх смотрел на неё. Волосы у него торчали во все стороны, а на щеке краснела свежая ссадина.

Между ними на полу стояла миска с супом, накрытая тряпицей.

Мариса нагнулась, взяла миску и выпрямилась.

— Спасибо, — буркнула она и тут же захлопнула дверь.

Ефим остался сидеть в темноте у порога, обхватив колени, и слушал, как за дверью стучит ложка.

И он готов был так сидеть хоть до утра, а то и больше, ведь он уже всё для себя решил.

Стоило Михаилу скрыться в чаще леса, как бой на дороге пошёл на убыль.

От падения первой сосны до последнего удара прошло едва ли минут пять.

Разбойники навалились толпой и быстро смяли сопротивление.

Дрались они неумело, лезли кучей, мешали друг другу, били не туда и не так, и охрана купца укладывала их, как косарь укладывает траву, вот только слишком много их было. Размен шёл трое на одного, да только воины Георгия заканчивались слишком быстро.

Михаил положил немало противников, да только Георгий отправил его спасать дочь. Прохор один положил четверых, прежде чем ему подрубили ногу сзади и забили дубинами. совсем еще молодой Никитка держал левый борт телеги, пока в него не вошли две рогатины разом.

Почти два десятка разбойников полегли в этой драке, да только и защитников не осталось.

Из защитников, что примечательно, погиб только Сирд, на чью голову опустилась дубина звероватого воина в медвежьей шкуре. Остальных, изрубленных и помятых, но еще живых, связали и стащили к обочине.

Корней, главарь разбойников, прошёл вдоль них, оглядывая каждого.

Потом остановился перед купцом.

Георгия не тронули, лишь скрутили руки за спиной, да заставили смотреть на своих израненных воинов.

— Ну, здравствуй, купец, — сказал Корней.

Георгий поднял голову.

— И тебе здравствуй, незнакомец, — ответил он устало.

У Георгия не было моральных сил, чтобы расстраиваться. Да и опыт сказывался. У него отнимут товар? Ну и что? Деньги? Да он еще заработает. Он сильно напрягся, когда услышал, что вслед за Михаилом и его дочерью отправилась погоня, но выдохнул, когда преследователи вернулись ни с чем. Сказали, тот воин слишком быстр, а значит, Михаил использовал амулет.

Георгий окинул взглядом уже не своё добро. Четыре телеги с товаром, да немного деньжат, это годовой оборот. Потеря чувствительная, но не смертельная: у него в трёх городах на складах лежит втрое больше. А что время потеряется, так главное, что сам пока жив. А раз жив, всё окупится и восстановится. Всё вернётся. Разве что охраны нужно будет побольше нанять.