— Мясо томится, — сказал я. Ему покой нужен, а то неправильно приготовится. И нужно чтобы руки не менялись. Так что не мешай.

Я откровенно нёс абы что, лишь бы избавиться от назойливой женщины.

— Ой, да чем я помешаю, я же только половником…

— И, кстати, я как раз хотел спросить: ты же сметану сегодня сбивала?

— Сбивала…

— Мне бы кринку. — Я протянул ей пустую посудину. — Хорошую, густую. К этому делу нужна такая, чтоб ложка стояла, а у тебя лучшая в деревне.

Глафира еще поглядела в сторону томящегося мяса, но взяла кринку.

Я видел, как в ней борются два желания: остаться, чтобы делиться ценными указаниями и насаждать, свой единственно верный порядок, или всё же сходить за сметаной, которую похвалили при важной гостье.

Второе победило, как я и рассчитывал.

— Так я мигом! — заявила она. — Ты только не начинай без меня, а то вдруг картошка слишком голая будет!

И умчалась.

— Ловко, — заметила Вера, когда дверь закрылась.

— Двенадцать лет практики, — скромно сказал я. — Начальство надо не выгонять, а переключать внимание.

— И часто она так?

— Каждый раз, как скучно станет. — Я вернул крышку на место.

Ника объявилась ровно в тот момент, когда в казане начало пахнуть по-настоящему.

Она вбежала на кухню с видом инспектора, обошла казан кругом, встала на задние лапы, положила передние на край стола и вытянула шею.

— Не дам. Ты же травоядная, — удивился я, на что она зевнула и продолжила принюхиваться.

Панда переместилась к другому краю.

— И оттуда не дам.

Она задумчиво посмотрела на Веру, но у той была лишь картошка. Но разглядев в ней добрую душу, подошла к девушке и села перед ней столбиком. И так миленько сложила лапки на груди и так жалостливо посмотрела снизу вверх своими глазками, что у меня самого дрогнуло сердце.

— Ой, — тут же растаяла Вера. А чего она такая миленькая? Ты совсем её не кормишь, наверное.

— Изображать голодающую она умеет. Ей только дай волю, она вмиг слопает все мои запасы…

И ведь всё понимаю, а руки уже готовят ей вкусняшку. Невозможно сопротивляться этой милахе.

Сделал сразу два пуска любимых никиных трав, один дал Вере, чтобы покормила, один пучок припас для себя. Нике однозначно не хватит.

Вера уже протягивала ей пучок травы, подготовленный мной, а Ника, взяла угощение трясущимися лапками. Ишь актриса, даже я поверил. Правда, надолго её актёрского таланта не хватила. Она тут же слопала угощение, облизалась и принялась с тем же видом голодающего глядеть по сторонам.

— Вот тебе ещё, — сдерживая смех, сказал я.

— Смотри, она не наелась, может ещё покормить?

— Ну всё, и ты пропала. Теперь она от тебя не отстанет никогда.

— Я справлюсь, — уверенно сказала она.

— Никто ещё не справлялся. Накормить Нику — задача невыполнимая.

Пока мы переговаривались, панда успела стащить со стола еще один пучок травы, и зачем-то две очищенные картофелины. Деловито унесла их под лавку, где принялась грызть, издавая звуки никогда не кормленной панды.

— Ника!

Из-под лавки донёсся ускорившийся весёлый хруст.

— Она сырую картошку ест⁈ — изумилась Вера.

— Она похоже всё ест, — Я полез под лавку и был встречен возмущённым писком. — Слушай, отдай, я тебе потом вареников дам.

Спор закончился ничьей: одну картофелину я отбил, вторую пришлось оставить в качестве выкупа.

Генка тем временем занимался столами. Видимо воспринял мои слова буквально и теперь постигал дзен наводя чистоту.

— А у тебя тут весело, — заметила Вера. — оглядев обстановку, смеющуюся Нику и уже подошедших и ждущих людей, которые не хуже Ники изображали высшую степень голодания.

— Хорошо организованная работа, это отдых, радость и веселье, — отчеканил я.

Она домыла руки, вытерла о фартук, и вдруг, совершенно спокойно, взяла нож и полоснула себя по подушечке пальца.

— Ты что делаешь⁈ — я округлил глаза.

— Госпожа! — Михаил вскочил с лавки, увидев кровь. — Госпожа, вам срочно нужна перевязка! Сейчас, у меня в мешке чистое полотно есть! Так и знал, что не доведёт до добра эта затея…

— Не шумите, — отмахнулась Вера. — Это просто царапина.

— Да как же!

— Михаил. Сядьте.

Он тут же послушно сел, только глазами и хлопал.

— Ты зачем себя порезала?

— Проверяю, — сказала Вера, глядя перед собой.

— Что проверяешь-то?

— Ты рассказывал, что первое уведомление тебе пришло, когда ты палец порезал. Вот я и подумала: может, у меня тоже так. Порезалась, вот только ничего не всплыло.

— Может у тебя всё иначе. Тебе вообще, вон, камнем по голове прилетело.

Я взглянул на неё, но ссадина была скрыта волосами.

— Считай это последствиями ушиба, — хмыкнула она.

— Слушай, — сказал я, вытирая ей палец и заматывая тряпицей. — А может у тебя уведомление было, а ты его не заметила? Проверь меню.

— Какое ещё меню?

Вера начала оглядываться.

— Не внутреннее. У меня оно вызывается… — я задумался, как это вообще объяснить.

Вот это, кстати, отдельная беда. Я столько времени пользуюсь этой штукой и до сих пор не могу описать словами, как я это делаю.

— В общем, — сказал я, — попробуй пожелать, чтобы меню появилось. Это, как будто хочешь пошевелить ухом, только должно меню появится.

— Звучит весело.

— Ага, — согласился я. — Но по-другому не знаю, как объяснить. Просто попробуй потянуться туда мысленно и попроси показать, что у тебя есть.

Вера закрыла глаза.

Я успел вернуться к казану, нарезал телокреп. Немного подумав, добавил щепоть толчёного хрустальника, чтобы у мужиков много сил было. А потом приоткрыл крышку, попробовал бульон, затем добавил травы и картошку, нарезанную крупными кусками.

По кухне тут же поплыл такой запах, что люди в зале начали выкручивать головы.

Зал почти заполнился. Народ уже собирался на обед: мужики рассаживались, гремели лавками и все как один пялились на кухню и судачили в полголоса. Во-первых, из-за запаха. А во-вторых, потому что там стояла дочь купца, в фартуке и с забинтованным пальцем.

Такого в Лесной Глуши ещё не бывало.

— Кажется, получилось, — сказала наконец Вера.

— И что там?

— Имя. Возраст этого тела — семнадцать. Какие-то шкалы, я в них пока не разобралась. Список из… — она пошевелила губами, — из шести строчек, и половина мне ничего не говорит.

— А сроки? Задания? Условия?

— Ничего, — она покачала головой. — Никаких уведомлений и ограничений. Ни одного слова про то, что я должна что-то сделать и к какому числу.

— Может, тебе просто повезло больше, чем мне?

— Это вряд ли, — хмыкнула Вера. — Не удивлюсь, если эта твоя система меня ещё удивит. Обычно, когда с самого начала всё гладко, потом выясняется, что ты не прочитал мелкий шрифт.

Я невольно засмеялся.

— Слушай, — вспомнил я. — А может, у тебя новые навыки какие-то есть?

— Например?

— Например, я вижу свойства трав. — Я кивнул на связки под потолком. — Смотрю — и вижу: что она делает, для чего годится, с чем сочетается. Не читаю, а именно вижу, словно это часть самой травы.

Вера подняла голову.

Я снял два пучка и положил перед ней.

— Вот петрелия. А это бодрянка.

Вера склонилась над ними.

Она смотрела долго и честно: брала в руки, растирала лист между пальцами, нюхала, разглядывала на просвет.

— Ничего, — сказала она наконец. — Трава как трава.

— Попробуй сказать о них что-то.

— Одна пахнет как петрушка, вторая горькая.

— Совсем ничего?

— Может, я не так смотрю?

— Может. — Я пожал плечами. — Я, если честно, тоже не сразу всё увидел. Первое время у меня вообще ничего не всплывало. Только пару травок случайно определил.

— И как у тебя это выглядело?

— Как надписи.

Вера задумчиво покрутила бодрянку.

— Значит, у меня что-то другое, — сказала она. — Ладно. Разберусь.