— Вот, — сказал он. — Это вам. Всем, кто ходил. Разделите, как сами посчитаете нужным. Ты, Николай, человек справедливый, тебе виднее. Павла с Сычом не обидьте, да и Волоха тоже. И спасибо вам, друзья, — Он поклонился в пол.

Анатолий посмотрел на мешок.

— Многовато, — сказал он. — Ты себе-то хоть что-то оставил?

— Оставил, — махнул рукой купец. — Мне хватит, не беспокойся. А вы это более чем заслужили. От смерти меня спасли, за людей отомстили. Большего, если честно, и желать стыдно.

Анатолий помолчал, потом кивнул и протянул купцу руку. Георгий её пожал, а следом они неловко, по-мужски, обнялись, хлопнули друг друга по спинам, разом отстранились.

Следом и Николай подошёл, Купец без слов облапил его за плечи.

— Спасибо вам, братцы. Я теперь должник ваш.

— Так бы любой поступил… Кто был бы в силах, — произнёс Николай.

А потом Георгий отступил на шаг, и другими глазами поглядел на Николая. Лицо у него переменилось.

— Тут ещё одно дело есть, — сказал он тише. — Особое.

— Говори. Чем сможем поможем, — тут же кивнул Николай.

— Хотел тебя попросить… Поговори с Максом, будь добр.

— О чём это? — удивился Николай.

Анатолий тоже заинтересованно поглядел на купца.

— О Веронике, — Георгий неловко потёр шею. — Они слишком уж часто вместе время проводят, понимаешь? Макс парень славный, спору нет. Только пусть поумерит пыл. С ней наедине поменьше бы время проводил. Люди смотрят, люди языками чешут, а ей потом с этими разговорами жить не в простой семье. Ты бы ему объяснил. От себя, по-свойски, он к тебе прислушается.

Николай нахмурился, обдумывая, и ответил не сразу.

— Спасибо тебе за честность и за доверие, — сказал он наконец. — Только парень у нас не из тех, с кем так говорят. Голова у него на месте, и соображает он куда получше некоторых. Приду я к нему, с чужими словами, и он тут же поймёт, кто меня послал.

— Значит, не станешь? — нахмурился Георгий.

— Да, ты не так понял. Лучше вам двоим на эту тему и поговорить. Также, с глазу на глаз, да по-человечьи. Он умный, он услышит и поймёт. А через меня не выйдет разговор. Кто знает, разобидится ещё.

— Макс не разобидится, — вступился за парня Анатолий.

— Но всё же лучше сам, — поморщился Николай.

Георгий нахмурился. Повертел эту мысль так и эдак, но спорить не стал. Лишь коротко кивнул и поднялся со стула.

— Ладно, — сказал он. — Сам так сам.

Я вернулся в таверну с озера, относил горячую уху трудящимся. Надо Генку отправить через минут двадцать, чтобы посуду грязную забрал.

Рыбы Анатолий наловил с запасом, так что на печи булькал пятый котёл, над которым поднимался ароматный пар, а я знай себе, стоял и помешивал, думал о своём, когда рядом вдруг возник Георгий.

Встал купец сбоку, плечом к плечу, чтобы не смотреть в глаза. Я искоса взглянул на Георгия, а он тягостно вздохнул.

— Хорошо, что вы с Вероникой дружите, — сказал он наконец. — Правда, хорошо. Я рад, что ей тут есть с кем словом перемолвиться.

Я молчал и мешал уху. Вот нутром чую, сейчас будет «но». И Георгий не заставил себя ждать.

— Но дальше дружбы пусть не заходит. И чтобы вас пореже вдвоём видели. Мало ли что болтать станут. Ей ведь… — он чуть запнулся. — И так не вспомнить как она раньше жила. А лишние толки ей ни к чему.

Я едва не рассмеялся. Это было так неожиданно.

Я снял котёл с огня, поставил на край, вытер руки.

— Георгий, вот поверь, об этом переживать не следует. У нас с Верой исключительно товарищеские отношения, — сказал я доброжелательно. Видел ведь, как сложно было ему решиться на этот разговор. — Мы с Верой друг друга поддерживаем, и всё. Никакого тайного умысла в моих делах нет.

— А в лес вдвоём зачем ходили? — спросил он.

— Так грустно ей стало, вот и показал ей, какие у нас тут места. Просто погуляли и всё.

Естественно, рассказывать подробности я не собирался. А то переживающего отца еще удар хватит.

Георгий облегчённо вздохнул:

— Вот и славно.

— Не переживайте. Уверен, Вера вам то же самое сказала.

Георгий вдруг напрягся. Брови сдвинулись, а лицо на миг стало совсем хмурым.

— Мои отношения с дочерью — это моё дело, — сказал он, развернулся и направился на выход из таверны.

Я кивнул. Это и правда было не моё дело. Ну, почти. Он ведь не знает некоторых нюансов, что приключились с его дочерью. А нас с ней теперь кое-что объединяет.

Одно только подумал: «Кажется, с Верой он не говорил, и вряд ли об этом заговорит».

А у Глафиры дома шла своя война.

Сыч лежал на лавке у окна, обмотанный по грудь, бледный и до крайности несчастный. Лежать ему было велено строго, и с этим приговором он смириться не мог никак.

— Глаша.

— Лежи.

— Да я уж полежал. Хватит. Вон, полка так и не прибита. Руки-то у меня целые.

— Полка! — Глафира упёрла кулаки в бока. — Раненый он, видите ли, а сам к полке рвётся. Лежи, вояка. Дверь вон тоже покосилась, да я с тебя пока не спрашиваю, болезного.

— Глафиронька, помилуй.

— Ничего-ничего. Отлежишься, там и спрошу за всё разом. И так спрашивать буду, что взвоешь. И выть будешь, пока всё не поправишь.

Сыч горестно вздохнул и завозился.

— Иди лучше я тебя обниму, — предложил он, — да поцелую.

Глафира подошла, наклонилась было, но тут же отшатнулась, замахав ладонью перед носом.

— Фу! Ты в бане-то когда был последний раз? От тебя медведем несёт.

— Так ведь и держал медведя, — не без гордости напомнил Сыч.

— Оно и чувствуется.

— Ну так затопи баньку.

— Не велено, — отрезала она. — Тебе покуда париться нельзя, рана разойдётся. Елена сказала: обтирать и всё.

— Тогда терпи медвежий дух, — Сыч протянул к ней руку. — И иди сюда. Обниму.

И Глафира, поворчав для порядку, подошла.

Выхаживала она его по-своему, через дело и через брань. Поила с ложки, потому что сесть он мог только с чужой помощью, трижды в день меняла повязки с таким сосредоточенным лицом, что Сыч боялся лишний раз дышать, варила ему отдельно, жидкое и несолёное, как Елена велела. А вот Елену не подпускала, чтобы пореже она Сычу глаза мозолила. Вот выйдет замуж за Павла, тогда пускай и приходит. А пока в девках, ни-ни.

Но всё равно, хоть и ворчала Глафира, но всё любя. Запал Сыч ей в сердце, и жизни теперь без него не представляла. Об одном пеклась, что же он так поздно нашёлся. Не видел он, как хороша была Глафира молодухой. Но хоть сейчас появился в её жизни. И можно быть счастливой, что есть на кого ворчать. Не то что Марта… Ей-то ворчать не на кого.

Вот Глафира и улыбалась тайком, в промежутках между бранью.

— Медведя он держал, — хмурилась она.

— Ну да! Вот так его душил.

— А он тебя на сук…

— Это да… — покивал Сыч.

— А всё Анатолий этот ваш.

— Не, Глаш, ты на Толика не серчай.

— Да если б не он…

Тут раздался стук в дверь.

— Кого еще принесло на ночь?..

— Так вечер же еще, Глашенька. Лучше поди, да погляди, кто там пришёл.

На пороге стоял улыбающийся Анатолий.

— У-у-у, только помянешь, а вот и он, — фыркнула ворчливая женщина.

Анатолий даже крякнул от такого приёма, а улыбка сползла с его лица.

— Чего пришёл-то, окаянный?

— Да я это, награду Сычу принёс, от Георгия.

— От Георгия?

— Ага. Вот, — он показал мешочек, весело звякнувший монетами.

— Ну так заходи скорей, чего стоишь-то? Может, тебе чаю налить, али щей разогреть? Заходи скорее, мил человек.

— Да я так, мимо проходил, — поспешил ретироваться Анатолий. — Вот, в общем, — он хотел было отдать мешочек Глафире, но хорошенько подумав, решил всё же вручить его лично в руки Сычу.

Теперь Глафира глядела на него, как на лучшего друга, хотя минуту назад встречала, как врага.

«И откуда такие перемены? Женщин не понять», — думал Анатолий. А потом повернул в сторону постоялого двора Дарьи.