— Просит пощады? — тихо спросил Айвен. Он стоял рядом, спокойный, как скала.

— Да, — выдавил я.

— А ты не слушай, и не верь. А лучше, попробуй сам её прикончить. Так, ты научишься куда большему. — сказал он. — Сперва нужно разрушить вместилище проклятия. Попробуй разрубить, пронзить, неважно. Главное, вскрыть. А дальше я доделаю.

Я кивнул. Перехватил кинжал поудобнее.

А это оказалось непросто. Мне стало казаться, что передо мной лежит нечто невинное и беззащитное, что нужно защитить. Сердце заколотилось. Нельзя же так…

Но я прекрасно знаю, чем обернётся жалость к этому…

Закрыл глаза. Выдохнул. Нащупал на поясе рукоять кинжала.

И вдруг вспомнил кое-что, что помогало уже не раз.

Я начал повторять про себя ту самую мантру, что помогала мне отбиваться от крысоволка, рубить дрова и много чего еще. «Шу… Шу…»

Мир вокруг будто очистился от мути, и сузился до простого дела. Всё лишнее отвалилось. Остался только враг, который должен умереть, и который не заслуживает жалости.

Я собрал всю энергию, что была во мне, до последней капли, и погнал это в кинжал. По кромке пробежала голубоватая воздушная рябь, клинок будто потяжелел и налился чем-то, что рвалось наружу.

«Шу».

И я ударил.

Кинжал вошёл в дерево легко, по самую рукоять, а из-под лезвия вдруг хлынула кровь.

Самая настоящая. Тёмная, густая, она плеснула через край ямки, залила мне пальцы, потекла в траву — и всё текла и текла, не останавливаясь, будто я пробил не крохотную коробочку, а днище, заполненной под давлением бочки, из которой тут же заструилось содержимое. Её было слишком много. В маленькой шкатулке столько не могло поместиться никак, и от этой неправильности у меня волосы шевельнулись на затылке.

А еще я стал слышать мольбы и стоны.

Но главное, мне стало легче, будто что-то отпустило. Будто всё это время я таскал на плечах мешок с камнями. Я стал сильнее, изменился, но от лишнего балласта никак не мог избавиться. А тут вдруг раз, и больше меня ничего не тяготит.

Айвен коротко кивнул, будто именно этого и ждал.

— Сильно она к тебе приросла, — покивал он.

Советник опустился рядом, в его руках был кожаный мешочек. Он зачерпнул из мешочка горсть сизого порошка и сыпанул прямо на сочащуюся кровью рану.

Шкатулка мигом вспыхнула, будто была облита бензином.

И в тот же миг в ушах зазвенело от крика. Того самого, что я однажды слышал во сне. Того самого, что когда-то слышал Макс.

Я едва удержался, чтобы не броситься к шкатулке, и накрыть её своим телом, защищая от огня. Но Айвен положил руку мне на плечо, и стало спокойнее. Крики будто стали доноситься издалека.

А в следующий миг сверкнула вспышка, и всё закончилось.

Я открыл глаза.

В ямке не осталось ничего: ни шкатулки, ни крови, ни пепла даже. Чистая чёрная земля, будто там отродясь ничего не лежало. Звон в ушах медленно стихал, уступая место обычной утренней тишине, с плеском воды и редким птичьим пересвистом.

Айвен молча поднялся, отряхнул колени. Потом носком сапога сгрёб землю обратно в ямку и притоптал.

— Вот и всё, — сказал он, вздохнув.

Я сидел на мокрой траве, смотрел на гладь озера, розовую от заходящего солнца, и слушал, как внутри становится тихо и легко. Впервые по-настоящему легко.

— Я проголодался, — сказал советник. — Макс, накормишь чем-нибудь этаким, из своего мира?

Спал я беспокойно. А казалось, будто вовсе и не спал. Стоило закрыть глаза, как я, словно, очутился в другом месте, да и в другом теле.

Вокруг, куда ни глянь, расстилалось поле.

То самое, из обрывков чужой памяти, которые достались мне вместе с телом. Высокая трава, цветы, тёплый ветер — и солнце, такое яркое и мягкое, какого наяву не бывает. Я стоял посреди этого поля, и мне было пять лет, и одновременно я был собой, взрослым.

В середине поляны стоял косой столб солнечного света, что пробивался сквозь облака и верхушки деревьев.

А потом из света вышла она.

Я узнал её мгновенно, хотя никогда толком не видел. Светлые волосы, ясные глаза, будто два озера, очень красивое лицо. А еще целое море чувств. Радость, как от встречи после долгой разлуки. Любовь. Покой. И безопасность, какой у меня не случалось ни в том мире, ни в этом.

— Мама, — сказал я, и голос у меня сорвался.

Она покачала головой и ласково улыбнулась.

— Спасибо тебе, кто бы ты ни был, — сказала она. От чего-то у меня по спине прошёл холодок.

Я замер.

— Ты дал мне покой. Теперь мы все наконец можем соединиться.

Я хотел спросить, что это значит, но не успел.

Потому что рядом с ней из света вышел ещё кто-то. Щуплый мальчишка, что застенчиво прятал взгляд.

Парень совсем худой, узкоплечий, с большими испуганными глазами на худом лице. И я узнал это лицо. Его я увидел тогда, в луже, когда только попал в этот мир. Тот самый задохлик, которого рекрутёры не взяли в армию. Тот, в чьём теле я жил последний месяц. Тот, кого я ни разу в жизни не видел и чьё лицо, оказывается, было моим собственным, только младше, тоньше и беззащитнее.

Это был настоящий Макс.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и я не знал, что сказать. Ведь в голове занозой сидела мысль, о которой я старался не думать: я занял чужое место. Я живу чужую жизнь, ем чужой хлеб, ношу чужое имя, и мальчишка, которому всё это принадлежало по праву, просто исчез, уступив мне место.

А он вдруг улыбнулся. Робко, но искренне.

— Спасибо тебе, — сказал он. Голос был тихий, ломкий. — За всё спасибо.

— За что? — выдавил я.

— Что подарил мне другую жизнь, — Он смотрел на меня снизу вверх, как привык смотреть на всех. — Я ведь чуть пожил, и не заметил, как помер. А ты… ты дал мне пожить еще, да так, что ух! Я ведь всё видел, понимаешь? Всё, что ты тут делал. Как ты Лёньку отмутузил, и как крысоволка победил. И как люди на тебя смотрели и благодарили. А как за людей заступался, как они к тебе потянулись. Я только рядом был, но жуть как интересно было. Хоть одним глазком, да увидел, что можно жить вот так. Месяц, как вся жизнь. А ведь я чего-то стою. Всё то время чего-то стоил. Спасибо, Макс, было весело.

Он вдруг легко и по-доброму рассмеялся, как Генка со Стёпкой и Ефимом, когда запускали змея.

Мне от чего-то перехватило горло. Захотелось вдохнуть, а воздуха не хватало.

— Ты только не вини себя. Я-то уже умер. Еще тогда, на полу в таверне. Я знаю, ты винишь. А не надо, — Он помолчал, подбирая слова, совсем как взрослый. — Если бы я не ударился головой, то всё равно бы помер. Я ведь сам уже помирать собрался. Сил не осталось жить совсем. И страшно так, что хоть топись. Я сам от своего тела отказался. Отпустил. И хорошо, что оно тебе пригодилось. Спасибо, что спас меня. Я уж думал, что хорошо жить нельзя.

Я стоял и не мог сглотнуть ком в горле. Вся взрослая броня куда-то делась. Я сам почувствовал себя мальчишкой.

Надежда положила руку на плечо мальчишке и тот засиял. Причём в прямом смысле. Он и заулыбался от счастья, и засветился, как фонарик.

Женщина приобняла сына, а потом шагнула и ко мне. Она замерла лишь на миг, а потом обняла меня крепко-крепко. Как давно никто не обнимал.

Я почувствовал всё то, что раньше было лишь отголоском в чужой памяти. Тепло, запах, нежные руки, укрывающие от целого мира. У меня ведь тоже когда-то была мать, в той, прежней жизни. Она умерла, давно, но я любил её. И вот сейчас, в чужом сне, в чужом теле, мне будто на миг вернули то, по чему я, оказывается, тосковал так долго, сам того не зная.

Я стоял, уткнувшись в её плечо, и ревел, как маленький, и мне было совсем не стыдно.

И вдруг, из света появился ещё один силуэт. Это был высокий, широкоплечий мужчина с добрым усталым лицом. С очень знакомым лицом.

Это был Фёдор. Отец Макса. Он положил руку сыну на макушку, глянул на меня, молча кивнул. Будто надёжному другу, которому доверяют самое важное. Затем он обнял жену и мальчика разом.