Беру бутылку с подоконника и наливаю новую стопку. Настойка моего производства. Персиковая. Вроде градусов тридцать, пьётся как вода, но тепло растекается по груди.
Знаю, что пить нельзя. Надо взять себя в руки, растить сына, заниматься делами, биться с Потёмкиным. Но сейчас плевать. Потому что Анны нет. А без неё ничего не имеет смысла.
Наливаю ещё. Пью. Вспоминаю, как сидел в нетопленой избе в той, прошлой жизни, и пил точно так же. Один. Смотрел в стену и не видел ничего. Думал о том, зачем вообще жить.
Тогда я не нашёл ответа. Сначала оказался в тюрьме, потом война и скорая смерть. А теперь похожая ситуация. Тот же круг. Та же боль.
Граф Шереметев, миллионер, владелец десятков предприятий, друг наследника престола, сидит в своём дворце и пьёт, потому что не знает, как жить дальше.
Вспоминаю лицо Анны. Её голос. Как она говорила: «Николенька, не хмурься». Вспоминается много всего. Картинки проносятся перед глазами, будто калейдоскоп. А теперь ничего нет.
Наливаю снова. В теле приятная пустота. Голова тяжелеет. Но это лучше, чем трезвая ясность. Без алкоголя сложнее терпеть боль.
Мысли переходят на сына. Ему пока три дня. Как он будет расти без матери? Тем более для высшего света мальчик — бастард. Но он жив, а Анна мертва.
Я знаю, что это не ребёнок виноват. Роды — всегда риск, тем более в этом времени. Но знание не помогает. Тяжёлое, липкое, мерзкое чувство сидит внутри и шепчет: «Если бы не он, она была бы жива».
Прогоняю эту мысль. Она неправильная. Глупая. Но мысль возвращается, как только я перестаю контролировать себя.
Помогает настойка. Алкоголь притупляет эмоции. Я пью и чувствую, как боль отходит на второй план. Не исчезает — нет, она теперь всегда со мной. Но становится тише.
Вспоминаю, как в прошлой жизни тоже пил. В избе, без света и тепла. Пил, потому что не хотел жить. Тогда я умер. Сейчас мне всё равно.
Стакан пустеет. Наливаю ещё. За окном темнеет. Поднимаю стакан.
— За тебя, Анна, — произношу в пустоту. — Ты была лучшим, что у меня было в двух жизнях.
Пью до дна и наливаю снова.
Постепенно мысли перескакивают в прошлое, а скорее будущее. Звучит как бред. Хотя моя ситуация и есть галлюцинации или фантастика. Просто бред не бывает столь реалистичным.
Человек, посмотревший на меня со стороны — пускающего слюни и ноющего на жизнь — презрительно скривит рот. Мол, совсем мужик потерял человеческий облик. Ещё из-за бабы. Угу. Все такие бывалые, умные и… бесчувственные. Что вы знаете о душевной боли? Как бы себя почувствовал сторонник критик, когда понял, что его предали самые дорогие в мире люди? Никому не желаю такого.
Моё настоящее имя — Иван Сергеевич Подскользин. Обычный человек из поволжского города. Стандартная семья, просто родители умерли как-то слишком быстро. И незаметно. Вернее, я просто не обратил на это внимания, погружённый в свои дела. Осознание пришло потом, когда было поздно.
У меня была семья, там в будущем. Я женился через два года после того, как отслужил срочку. Пришлось малость побегать по горам, но я не люблю об этом вспоминать. Главное — вернулся живой и здоровый. Встретил красивую девушку. Жена Надя, дочери: Настя и Ленка. Я любил их. Не так, как в книгах пишут со всякими телячьими нежностями, а по-мужски, молча. Работал. Так, меня научил отец. Лучшим проявлением любви является забота о близких, когда ты готов отдать для них всё. Что я и делал. Найти себя в родном городе не получалось. Ну не бизнесмен я, а промышленность в начале нулевых начала семимильными шагами идти в ад. Поэтому пришлось выбрать другой путь — вахты.
Сначала я был простым рабочим на стройках. Потом меня заметил начальник — парень толковый, ответственный. Предложил стать прорабом. Я согласился, ведь платили больше. Но приходилось ездить на Север. Месяцами не был дома. Чуть позже я стал снабженцем, обнаружив талант к этому делу. Ведь рабочих необходимо обеспечивать не только едой, но и множеством других вещей. Приходилось постоянно мотаться по стране. Организация у нас крупная, ещё и строился объект стратегического значения. Надо ведь гнать национальное достояние в Китай. Как же без этого?
Семья привыкла. Жена перестала ждать, дочерям звонил всё реже. Но деньги я привозил исправно. Квартира в новостройке, машина, шубы, телефоны, репетиторы. Всё лучшее. И только для них. Ну не умею я зарабатывать иначе. Альтернатива — мизерная зарплата в родном городе, одновременно развивающемся и депрессивном.
Я думал: «Вот доработаю, накоплю, тогда и отдохну. Посижу с внуками. На рыбалку схожу. Ну, хоть в следующем году на море все вместе съездим».
Не доработал.
Сердце. Сначала давило, потом прихватило — инфаркт. Мне стало плохо прямо на складе, среди ящиков с болтами и катушками. Повезло, что рядом находились люди, а дело было в городе. Реанимация, больница. Вроде пришёл в себя, но работать временно запретили. Сказали, надо реабилитироваться и отдохнуть месяца полтора. Лучше два. На работе всё поняли и оплатили больничный, заодно отпускных отвалили сразу за два года.
Думал, семья поддержит. Жена приедет, всё-таки Сибирь не Антарктида. Никто не приехал. Один раз позвонила Настя. Спросила, где деньги на учёбу. Я сказал, что болею. Она сказала: «Пап, ну ты поправляйся. Только деньги найди, а то скоро последний курс, надо заканчивать универ». И всё. Младшая чуть позже написала пару дежурных слов в мессенджере и добавила смайлик.
Деньги я перевёл. Сразу за год, ещё и на другие дела подкинул. Ведь семья — им важнее. А у меня как раз отпускные. Хотя было обидно.
Когда меня выписали из больницы, и я вернулся домой, ключи от замка уже поменяли. Вещи сложили в две сумки. Они ждали меня в коридоре. Жена сказала: «Мы не можем больше жить вместе, Иван. Ты постоянно в разъездах. Дети тебя почти не знают. А я ещё не такая старая, хочу пожить нормально. Мой коуч по отношениям говорит, что ты давно бесперспективный. И всегда им был. Я просто потеряла столько лет! Давай расстанемся спокойно. Тем более у меня давно новая жизнь. Прощай».
Я не ругался и не скандалил. Взял сумки и уехал в деревню. В дом бабушки, который не продали, потому что он никому не нужен. Ни воды, ни газа, ни тёплого туалета. Печка, дрова, колодец. И тишина. Только я бывал в доме, возвращаясь из командировок, поддерживая в нём жизнь. Вот и пригодилось.
Забавно было остаться одному и голому как сокол, когда тебе сорок пять. Зато ипотеку выплатил, как и кредит на машину. Только всё имущество оформлено на жену. Это по истечении времени я понял, что нельзя было соглашаться. Жильё и машину спокойно можно разделить. И никто не мешал мне начать жить по-человечески. Но… тогда я был в шоке. При родных детях вдруг остаться одному и никому не нужным. Больно! Вы даже не представляете как.
Я решил немного переждать, успокоиться и пожить в деревне. Не получилось. Там я начал пить. Сначала понемногу, чтобы спокойно засыпать и не мучиться от раздражающих мыслей. Потом больше, чтобы совсем не думать. Потом всё время, потому что без водки было невыносимо. Так и сидел в холодной избе, смотрел на замёрзшие окна и вспоминал, как Настя маленькая обнимала меня за шею и говорила: «Папа, я тебя люблю». А потом эта же Настя сказала по телефону: «Пап, ну ты поправляйся, только деньги найди».
Так прошёл год. Начался второй. С работы звонили, пытаясь вернуть ценного специалиста, но всё без толку. Деньги ещё были, я ведь немного откладывал на чёрный день. Да и не нужно много деревенскому пьянице. Самогонный аппарат свой, огород есть. Иногда местные звали на шабашки, соглашался, если был вменяемым.
Потом спьяну ввязался в драку с соседом, продолжил с участковым. Тюрьма. Пять лет за применение насилия к сотруднику при исполнении. Могли дать больше, а могли меньше. Плевать.
Затем вербовщик. СВО. Контракт, подписанный не глядя. Плевать.
Два месяца учебки. Первый бой. Немного протрезвел, поняв, что жизнь всё-таки приятная штука. Второй штурм, противное и страшное жужжание дрона. Вспышка. Всё.
