— Тебе-то это зачем? Из-за Альбелина?

— Мне в данный момент нет до него никакого дела. Но я не люблю, когда в этой галактике нарушают законы Объединения. И я не люблю, когда мерзавцы не получают по заслугам.

— Хорошо. Я не оставлю это дело, пока не закончу его. Моё сердце немного подождёт своего заряда.

— Тогда зачем туда лететь? Что изменится от того, что ты узнаешь, что это так? Или ты сомневаешься?

— Нет. Но если я сам увижу это на экране, я перестану об этом думать и смогу нормально соображать.

— Логично, — согласилась я, прицепляя себе сзади на пояс лучевой клинок, который предусмотрительно оставляла в участке и незаметно прихватила оттуда, пока Клайд пронзал взглядами Лонго.

III

Мы не стали спускаться. Это был неожиданный, даже слишком не­ожиданный шаг. Не снижая скорости, «Олити» влетел в окно небоскрё­ба и застыл в метре от пола, усыпанного осколками стекла. Лонго открыл купол и выскочил из салона, прихватив с собой «Поларис».

— Если не вернусь через сорок секунд, разворачивайся и улетай. Именно столько времени понадобиться им, чтоб подняться сюда.

Он плечом вышиб дверь комнаты, в которой припарковался флаер и ушёл. Я молча смотрела на хронометр на приборной пане­ли. Пока я ещё не могла сообразить, что, собственно, произошло и чем всё это может закончиться. Где-то далеко внизу взвыла сирена.

Я покосилась на дверь и пересела на водительское кресло. Размы­шлять было некогда. От сорока секунд оставалось лишь семь. В коридо­ре раздались шаги десятка ног. Я запустила двигатель и, взявшись одной рукой за штурвал, вторую положила на стартовый рычаг. В тёмном про­ёме двери мелькнул свет ручного фонаря. Я потихоньку сдвинула флаер с места. В комнату влетел Лонго и, опершись на окантовку борта, запрыгнул в кабину. В комнату вбежал ещё кто-то, но я увиде­ла это лишь мельком, потому что «Олити» уже вырулил из своего временного укрытия и с разворота помчался на восток.

— Сделай круг и заходи в направлении вон той вышки, — произнёс Лонго, слегка дрожащим голосом.

Я покосилась на него и увидела, что он мнёт в пальцах пласти­ковый шарик — футляр клубковой дискеты. Некоторое время он задумчи­во смотрел на тёмные кубы проносящихся мимо небоскрёбов, а потом тряхнул головой.

— Пусти меня за штурвал.

Мы поменялись местами. Он закатил шарик в небольшой бардачок под штурвалом и обернулся ко мне.

— Ты это делаешь только из любви к законам?

— Нет, — покачала головой я. — Из любви к Звёздному Отечеству. Ещё и из любви к тебе.

Он вздохнул.

— Интересно, что я теперь собой представляю? Наверняка что-нибудь не слишком заслуживающее внимания.

— Расист, — усмехнулась я. — По-твоему, внимания заслужи­вают только чистокровные ормийцы?

— Кто угодно, но желательно чистокровные. Хотя некоторые мутанты… Дьявол! — он ударил по штурвалу. — Я не чувствую в себе ника­ких особых перемен! Не мог же я так измениться за какой-то месяц и ничего не заметить!

Я задумалась.

— Насколько вероятна возможность подделки ментограммы?

— Нулевая вероятность, — помрачнел он. — Ментограмму нельзя подделать. Компьютер сперва идентифицирует личность по нескольким сотням параметров и только потом проводит ментоскопирование.

— Но расшифровку подделать можно?

Он покосился на меня.

— А ты думаешь, почему я взял клубковую дискету, а не кристалл с расшифровками? Но я ничего не понимаю в этих психологических премудростях… Ты можешь самостоятельно расшифровать последнюю ментограмму?

— Если будет подходящий компьютер, то, пожалуй, смогу.

— Только на это я и надеялся, — признался он. — В западном ок­руге есть одна уютная психушка. Неделю назад её прикрыли из-за то­го, что там проводились подпольные операции по вживлению электродов в мозги этим чокнутым нейронаркоманам. Двери опечатаны, но техника вся на местах.

Флаер резко спикировал вниз, где в окружении уютного садика стояли трёхэтажные корпуса. Лонго пролетел над ними, внимательно глядя на экран, где всё, что находилось внизу, подавалось сквозь фильтры инфракрасного преобразователя. Наконец, он повёл «Олити» на снижение и посадил в небольшом квадратном внутреннем дворике. Мы выбрались из кабины и подошли к стеклянной двери, ведущей в дом. Она была не заперта на замок, и на сей раз обошлось без излишнего шума. Пройдясь по процедурным и кабинетам, мы быстро нашли подходящий компьютер. Я достала «клубок» из футляра, положила его на подставку и включила компьютер. Клубок закрутился, замерцал и от него осторожно отделились тоненькие щупальца передающих антенн. Вскоре на маленькой розетке уже сверкало крохотное солнышко, окружённое острыми иголочками ярких лучей. Кибер свистнул и начал выдавать информацию.

Мои познания в прикладной психологии были далеко не такими обширными, как хотелось бы, где-то на уровне специальной космошколы, но я почти сразу поняла, что Лонго едва не заколол себя кинжалом из-за простейшей подделки. Я не могла выдать такой чёткой раскладки, как на листе, который подсунул нам Рирм, но я хотя бы могла доверять тому, что мне удалось понять в сложной путанице формул и диаграмм, потоком катившихся по экрану.

— Да, бесценный мой. За последний год отклонения действительно возросли, — заметила я. — У вас ментоскопирование проводится каждый месяц?

— У ормийцев? — переспросил он, присаживаясь рядом и напряжённо глядя на экран. — Да. У нас психика, якобы, более подвержена мутациям под воздействием космоса. Землян и алкорцев ментоскопируют каждые пол­года, пелларцев и минотавров — раз в три года, лознийцев и тиртанцев — раз в пять лет. Анубисов вообще не ментоскопируют, просто прополаскивают мозги и вышвыривают на все четыре стороны.

— Не нервничай по пустякам, — проговорила я. — Наиболее значительный скачок у тебя произошёл год назад в пределах двух месяцев, а потом постепенно-постепенно… Только это не мутация.

— То есть как?

— Так. Отклонение от общеормийского уровня произошло под воздействием не внутренних, а внешних обстоятельств. Ко­роче, парочка хороших стрессов и, как результат, переоценка ценностей. Ты много думал в этом году, дорогой?

— Много. Пожалуй, больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Ну, вот видишь. От ормийца у тебя осталось восемьдесят шесть процентов. Ага, это видимо программа, составленная горцем. Тут дополнительная шкала для твоих соотечественников. Ну, любимый мой, ты зря беспокоился, а я зря удивлялась тому, как это можно остаться ормийцем на девять процентов, а вести себя так, словно только что с гор спустился. Девяносто два процента!

— Девяносто два? — он привстал и заглянул в экран, словно мог что-то там понять. — Где ещё восемь?

— Ну, ты даёшь! — рассмеялась я. — Ещё мало!

— По каким параметрам я недотягиваю до горца? — он сверлил меня горящим взглядом чёрных глаз.

— По упрямству явно дотягиваешь, — усмехнулась я. — Ладно, сейчас посмотрим. Так я и думала: снижена эмоциональная возбуди­мость, пошла на убыль ригидность…

— Что?

— Пластичнее становишься, дружок. Например, выдерживаешь купание в бассейне, когда тянет в лужу. Повышенная конвенциальность… пардон, социальная адаптированность. Нет, ты месяц от ме­сяца приближаешься к идеалу. Лопатки не чешутся?

— Нет, до ангела пока не дорос, — наконец, улыбнулся он.

— Слава Звёздам, — вздохнула я. — Кстати, чувство юмора у те­бя тоже выше, чем у твоих земляков.

— У горцев нормальное чувство юмора!

— Для горцев — без сомнения. Но вот повышенная активность, быстрота реакции, спонтанность в социальных контактах, решительность, заниженное чувство самосохранения и ориентация на глобальные цели — это всё уже чисто ормийские достоинства и они у тебя на уровне, соответствующем горцу. Торсум тебя надул. Ты ормийский горец, в этом я не ошиблась, и мне ещё рано уходить на покой.

— Что там ещё?

— Это уже любопытство, Лонго, черта, свойственная горным козлам, а не людям.