– Наслаждайтесь. Следующий поселок только через шесть дней, – сказал Ринат, заметив, как Элина нацелилась на ряд с сувенирами и сладостями. Все время с тех пор, как только они миновали перевал и начали спускаться, он внимательно прислушивался к себе, но ничего странного не обнаружил: опасных камней, таких, как в предыдущем поселке, в округе не было. – Я пока договорюсь о ночлеге.

Гостевые дома для приезжих с большой земли ему никогда не нравились. Пхади задирали цены до неприличия за постель, тумбочку и крышу над головой, а комната выглядела так, будто ею не пользовались, по меньшей мере, лет двадцать. Он предпочитал останавливаться у знакомого, если ходил по маршруту один, но в этот раз понадеялся, что хозяин, тоже охотник Нима, не откажет в ночлеге еще троим.

Нима сидел на крыльце и строгал деревянный нож для своего сынишки, который вертелся тут же, поблизости. Дети пхади очень любили возиться с оружием, хотя народ по праву считался мирным и не воинственным, и настоящее оружие в руках держали далеко не все мужчины, предпочитая охоту за камнями, ремесло или работу носильщиков и проводников.

Завидев старого знакомого, Нима отложил кусок дерева, из которого проглядывала уже почти готовая рукоять, и, широко улыбаясь всем смуглым приплюснутым лицом, поклонился, сложив руки лодочкой:

– Ооо, амитофо, Ринат! Как давно тебя не было.

– Амитофо, Нима, – улыбнулся охотник в ответ. – Да, пришлось отложить работу… Пустишь переночевать? Нас сегодня четверо.

– О, четверо! – улыбаясь еще шире, хозяин дома закивал, боясь упустить такую богатую добычу. – Прекрасно, прекрасно! Конечно, ночуйте. Сорок медных тенге, и комнаты твои. А еще за десяток дам вам горячую воду.

– Давай, – усмехнулся Ринат, видя, что горец радуется, как ребенок, при виде туго набитого холщового мешочка.

– А у меня для тебя новости, Ринат, – потянувшись к нему, пхади заговорщически сверкнул светлыми глазами. – Пойдем, покажу.

…С дрожащей свечой в руке пхади отворил дверь.

Она сидела на грубо сколоченной деревянной лавке в сумеречной передней, устало откинувшись головой на бревенчатую кладку. Худые загорелые руки на коленях, широкие светлые джинсы, по бокам забрызганные таежной грязью, длинная коса цвета темного шоколада, забранная под простой и скромный черный бафф.

На мгновение замерев у двери, Ринат бросился ей навстречу, но остановился в двух шагах, словно наткнувшись на невидимую преграду. Она молча встала. В мягком полумраке ее большие темные глаза поблескивали, и этот блеск ему был хорошо знаком даже спустя столько лет. С трудом заставив себя забыть о выросшей между ними стене, он сделал еще один шаг и раскрыл объятия.

Сайгут. 2700

Она обняла его за шею и положила голову на плечо, и он прижал ее к себе, крепко, но бережно, ощущая ее легкую хрупкость. Такая родная и близкая, усталая после долгой дороги, задумчиво-печальная, она совсем как раньше легонько щекотала шею дыханием и завитками мягких темных волос, от нее все так же пахло ягодами и сладкой ванилью. Прильнув колючей щекой к ее щеке, он глубоко вздохнул, стараясь покрепче запомнить этот сладкий аромат беззаботного прошлого, эту легкую нежность молодости, которая безвозвратно ушла.

Только с ней он еще немного чувствовал себя живым. С ней – и с горами. И если горы брали плату за жизнь, то она не требовала ничего.

Но тут же страшная и тревожная мысль закралась в его сознание. На мгновение он подумал, что обрадовался встрече, хотя и не испытал ничего, кроме некоторой ностальгии. Она никогда к нему не приезжала, только писала, даже не пыталась узнать, где он и что с ним, и не только потому, что не хотела или боялась столкнуться с обманчивым счастьем прошлого – просто не могла, привязанная к их общим обстоятельствам.

– Митя? – прошептал Ринат, аккуратно взяв ее за плечи, отстранив и внимательно заглянув в большие синие глаза.

– Да… – едва слышно выдохнула Тамара, и ее губы задрожали, но она не заплакала. Слез уже не было. Просто не осталось.

Он крепче прижал ее к себе, и она, спрятавшись от собственного горя в его теплых объятиях, молча и сильно вцепилась в мягкий флис кофты, как в последнюю опору.

Нима тактично вышел, прикрыв скрипучую дверь и оставив огарок свечи в плошке на скамейке.

Ринат медленно опустился на колени и обнял ее за пояс. Она положила холодные ладони на его голову, запустив пальцы в растрепанные черные пряди, притянула к себе. Он не видел ее в ту минуту, но готов был поклясться, что она запрокинула бледное лицо кверху и сглотнула слезы, застрявшие комом в горле.

– Его больше нет, – прошептала Тамара. – Все было зря. Я думала, что он идет на поправку, даже писала об этом тебе, но потом ему стало хуже.

– Как он… – Ринат споткнулся на полуслове, не в силах произнести нужное, и провел сухой и жесткой ладонью по лицу. – Как это случилось?

– Он просто не проснулся. Просто перестал дышать…

Тамара не выдержала и разрыдалась, бессильно опустившись на пол рядом с ним, то и дело вздрагивая от беззвучных рыданий в крепком кольце рук бывшего мужа. А он стоял на коленях, гладя ее по голове и шепча что-то успокаивающе-неразборчивое, и ощущал, как горло перехватывает тесным обручем на каждом вдохе.

Он понимал, что это однажды случится. Знал, что с такой болезнью, какую диагностировали их сыну еще в младенчестве, мальчик не проживет долго. И все-таки страшная весть одним махом выбила все дыхание из груди и землю из-под ног, и он не находил в себе сил даже успокоить Тамару: просто не знал, что сказать, чтобы не обидеть ее невольно, не представлял себе, что чувствует мать, потерявшая ребенка, не знал, что должен чувствовать отец, ведь и хорошим отцом он, по сути, не был. И в то же время казалось странным, что и его сердце тоже неожиданно дрогнуло и оборвалось, рухнуло в бездну. Видно, особенно сильные чувства все-таки еще не исчезли совсем. Тогда он был бы благодарен своему проклятому дару, если бы он забрал их все.

Ведь если ты ничего не чувствуешь, ты уже не жив. А мертвым не больно.

На улице что-то загремело, рассыпавшись, и через минуту раздался оглушительный рев. Словно очнувшись, Тамара поспешно вытерла слезы тыльной стороной руки, но так и осталась без движения. Ринат напряженно прислушался. С улицы доносились крики и грохот.

– Я сейчас, – коротко бросил он. С одного подвеса на рюкзаке отцепил свой нож и бегом бросился со двора.

На месте, где жилые дома незаметно переходили в торговые ряды и палатки, царила страшная разруха, будто множество телег промчалось прямо сквозь эти ряды, переломало хлипкие конструкции, расшвыряло по дороге товары и драгоценные камни. Рукоять ножа неприятно холодила ладонь, как будто даже бессловесное оружие могло испытывать страх. Ринат сжал его крепче. Сейчас не время думать.

Чудовище посреди дороги издали походило на большого черного медведя, вот только его рога, загнутые кверху, как у горных туров, принадлежали никак не медведю. Зверь рычал, метаясь, как раненый, подминал под свои мощные лапы лотки, товары, полотна, обтягивающие палатки. Торговцы спешно собирали свои драгоценности, испуганные туристы, никогда раньше не встречавшие таких чудовищ, в бестолковой панике кричали, бежали, толкая друг друга и ругаясь. Среди ярких цветов палаток мелькнула огненно-рыжая шевелюра Федора и пестрый платок Элины. Кто-то, однако, умудрялся снимать это все на телефон – высокий и нескладный прыщавый подросток во всем черном.

Завидев вспышку, зверь присел на задние лапы, рефлекторно дернулся и взревел. Что произойдет дальше, Ринат прекрасно знал хотя бы из уроков биологии: для этого не нужно было иметь представление о таежных чудовищах, любое животное будет напугано вспышкой. Он бросился наперерез зверю быстрее, чем успел что-либо подумать, и закрыл собой горе-фотографа, а вместе с ним – оказавшихся поблизости Элину, Федора, незнакомую туристку с ребенком. Громкий свист отвлек зверя от атаки, на его пути оказался другой человек, и он, изумленный, снова присел на лапы, принюхиваясь и водя по сторонам маленькими черными глазами.