– Да лучше бы его совсем не было! – всхлипнула Айрата и снова стиснула зубы, когда соль защипала истерзанную пламенем кожу.

– Не плачь, только хуже будет… Вот, гляди, – Аюр повернулся к ней боком и поднял здоровую руку. На светлой коже заметно проступали крест-накрест несколько длинных шрамов, тянулись от ребер к пояснице. – Это меня в детстве папка плетьми отходил. Двадцать лет прошло, их почти уже не видно.

– За что? – Айрата испуганно распахнула глаза. На нее никто никогда не поднимал руку, и тем более – отец, который любил ее и баловал, как мог.

– Лучше я не буду говорить, – усмехнулся лекарь и неожиданно покраснел, смущенно растирая в пальцах пахучую травинку. – Это к тому, что все проходит, и это пройдет. И пусть это будет самая страшная боль, которую тебе доведется узнать.

Еще недолгое время они сидели молча, не глядя друг на друга. Айрата смотрела, как ручей прыгает по камням, сверкая брызгами под лучами солнца, слушала, как пересвистываются птицы, прыгая по широким еловым лапам, как тихо и глухо стучат друг об дружку камни, сталкиваясь от сильного течения после обрыва. Сквозь темную синеватую хвою лучи, вбирая в себя пылинки, песчинки и тепло от янтарной древесной смолы, ложились на лицо сидящего рядом парня и бликами золотили короткие пряди надо лбом.

– Аюр! – окликнула она и осторожно прикоснулась к его руке. – Тебе очень больно?

– Уже не очень, – он мягко улыбнулся. – Поможешь перевязать? А то мне левой несподручно.

[ image2 ]

Мирген напоил уставших лошадей, остудил и протер чистой тряпицей их разгоряченные бока. Прямо с куста наелся кислой жимолости и прилег в тени. Только теперь почувствовал, насколько сильно устал, не спавши всю ночь. Рыжая подошла и молча села рядом на поваленный кедр. Из-под сожженной едва ли не наполовину юбки белели ее колени, совсем не тронутые загаром и заостренные от худобы. Поджав их к груди и обхватив руками с такими же худыми и острыми локтями, она будто защитила себя и, помолчав немного, посмотрела на Миргена. Он впервые увидел ее глаза: большие, широко распахнутые, как у всех рожденных в северных и западных племенах. Светло-карие, как земля по весне, как гречишный мед. Солнце отметило свою любимицу веснушками и россыпью золотистых крапинок.

– Ты уже дважды спас мне жизнь, – тихо проговорила она.

– Они бы тебя не убили, – проворчал охотник. – Ты ведь намного сильнее.

– Если бы они хоть раз меня задели, ножом или камнем, я бы ничего не смогла сделать, – возразила она. – Моя сила – это земля. Горы, камни, почва. Стихия подчиняется мне, но взамен берет мою собственную силу, и если я хотя бы немного ослабну, стану колдовать уставшей, голодной, раненой – не просто лишусь воли над ней, но и она меня уничтожит. Выпьет до капли… А ты закрыл меня, даже когда весь род отвернулся от тебя за это. Спасибо, – повторила она и поклонилась по их обычаю, неловко, неуклюже, но тем не менее правильно сложив руки ладонь к ладони.

Мирген раскрыл ее ладонь. Нежная светлая кожа там была обожжена в нескольких местах, будто девушка хваталась за раскаленный меч. Понятно, почему она не могла ничего сделать и потом так быстро прекратила колдовство – вполне резонно боялась собственной опасной силы.

– Меня зовут Мирген. Сын Саина, – добавил он.

– Я знаю, – мягко улыбнулась девушка. – Айя про тебя все рассказала… А я – Зурха.

– Сердце, – эхом откликнулся Мирген, удивившись про себя тому, что сестра позволила кому-то, кроме него, звать ее коротким именем, домашним и ласковым. Обыкновенно она так близко никого не подпускала; впрочем, чему тут удивляться, если юная колдунья обладает удивительным даром так легко располагать к себе. – “Зурхэ” на нашем языке означает “сердце”.

– Мои мама и отец родом из Ороса. Но выросла я в Салхитай-Газар. Поэтому неплохо понимаю ваш язык.

Ведьма печально опустила глаза и заправила за уши короткие волнистые пряди. В отличие от всех местных женщин в Салхитай-Газар, что носили разного рода косы – кто одну, кто две, кто – бесчисленное множество, как раньше Айрата, – она собрала их в пучок на затылке и заколола длинной деревянной палочкой. Что-то было особенное в этой нежной, беззащитной прическе: то ли обнаженная тонкая шея и острые торчащие косточки над плечами, то ли короткие локоны у висков, что шаловливо выбивались из гладко зачесанного пучка.

– Твоя семья тебя, наверное, потеряла, – хмуро заметил Мирген. Хотел отодвинуться, чтобы не чувствовать этого головокружительно легкого и сладкого запаха трав и земляники, но не мог себя заставить отдалиться хоть немного.

– Матушка умерла в родах. Отдала свою жизнь за мою. А отца я не знаю. Он от меня отказался. Слишком сильно ее любил и не простил мне… того, что родилась.

– Но ты же не виновата!

– Может быть, – грустно улыбнулась Зурха. – Но так получилось. Он хотел сына, но родилась девчонка… еще и боги забрали жену. Тогда я на него обижалась, а теперь понимаю: он сам был обижен на богов, но на Небо нельзя обижаться, иначе всю жизнь будешь жить под тучами. Поэтому невольно перенес свою злость на ребенка.

– Как же ты росла?

– Вот так и росла. Все по чужим людям. Рано или поздно они меня отдавали или прогоняли. Когда свои дети рождались, когда голод был, когда болезнь – кому нужен лишний рот? Когда мне минуло девять, меня взял к себе шаман. Он людей лечил, от смерти спасал, заговаривал дождь и жару, открывал вместе с другими Небесные врата. Но он был слеп и, если не говорил с духами, то совсем ничего не мог сам. Я о нем заботилась. В доме прибиралась, еду готовила, бороду ему расчесывала, – Зурха невольно хихикнула, вспомнив свое детство в таежной избе. – Он научил меня чему-то из своего мира. Познакомил с горами… такими, какие они на самом деле. Тогда я и узнала в себе силу земли.

Мирген не знал, как к ней относиться, но странное чувство, объединившее в себе жалость к брошенному ребенку, нежность к заботливой девочке и восхищение сильной и смелой девушкой, оказалось приятным и теплым. Он протянул руку, поднял широкий рукав дэгэла и вышитой рубашки, и в лучах полуденного солнца заискрился всеми оттенками от нежно-розового до глубокого синего шлифованный аметист.

– Знаешь, что это?

– Конечно, – от охотника не ускользнул слабый проблеск радости в ее грустном взгляде, и он понял, что она не врет. – Это оберег дедушки Бхагавана. Он говорил, что аметист дает простому человеку мудрость, а мудрого приближает к Небу.

– Он говорил – мол, отдай птице, когда встретишь ее. Зачем он меня путал?

– Ничего не путал, – спокойно отозвалась девушка. – Птица – это я.

Аметистовый оберег так и остался у Миргена: Зурха обрадовалась, увидев весточку от своего названого деда, но попросила охотника оставить браслет у себя, вполне резонно боясь, что тот соскользнет с ее изрядно похудевшей руки. Мирген согласился; согласиться с ней было на удивление легко. Немного подремав в тени и дав отдохнуть другим, он пошел готовить лошадей, с неудовольствием заметив, что день уже ползет к концу. Неизвестно, сколько времени прошло: то ли он так умаялся и долго проспал, то ли за разговором полдня пролетело незаметно, но тем не менее, жаркий полдень постепенно превращался в прохладный и мягкий вечер.

Лето только вступало в свою пору, и ночи царили еще холодные. В преддверии темноты по земле потянулись длинные тени, узловатые и изогнутые деревья с протянутыми в разные стороны ветками сделались похожи на древних чудовищ с когтистыми лапами. Птицы смолкли, ветер уснул, свернувшись в овраге у реки, и каждый шаг, каждый скрип можно было уловить издалека. В такой тишине хотелось говорить исключительно шепотом и двигаться бесшумно и мягко, чтобы не потревожить нечто куда более страшное, чем безмолвие замершей тайги.

Луна, однако же, ярко блестела, давая на узкую тропу достаточно света. Они снова ехали цепочкой втроем, и Зурха держалась в седле перед ним намного увереннее, но подъем и вправду был не из простых. Крупные камни выворачивались из-под лошадиных копыт, с грохотом улетая вниз, трава скользила от росы, колючие ветки так и норовили хлестнуть в лицо. За каждым кустом слышались шорохи, вздохи и потрескивания, но ничего чужого в этом не было: старики говорят – хранители спят и ворочаются во сне. Бояться не стоит – надо просто и с уважением пройти мимо. Дорога петляла среди замшелых валунов, то выскакивая на почти ровную поверхность, то норовя свернуть в болото, и приходилось вылезать из чавкающей грязи по мокрой траве и пружинистому ягелю. Кони медленно переставляли ноги, не будь глупыми, боялись их повредить, поэтому дорога наверх заняла больше времени, чем надеялись путники.