Надзиратель, которого взяли ещё ночью, молча отворял решётки и отступал в сторону. Он не пытался изображать гордость. Такие люди гордость берегут до первого удара реальности.

— Работаем быстро, — сказал я негромко. — Без самодеятельности. Никого не режем. Кто дёрнется — вязать. Кто орёт — затыкать. Кто умный — пусть живёт.

Мои кивнули. Я видел по глазам: они на адреналине. Вчера — осада, сегодня — столица, завтра — кто знает. Но это был другой адреналин. Тот, который появляется, когда понимаешь: ты не на поле, где всё решает сила. Ты в месте, где решает порядок.

Первая камера — тесная, душная. Пахнет потом, кровью и металлом. На полу — люди. Дорого одетые, грязные, с пустыми глазами. Те, кто ещё неделю назад отдавал приказы. Те, кто был «высокородным». Здесь это слово звучало как насмешка.

Один мужчина поднял голову, увидел меня и попытался встать. Колени подогнулись, он сел обратно, будто сам себе не поверил.

— Кто… вы?.. — прошептал он, и голос у него дрожал так, будто он говорил впервые за годы.

— Тот, кто открыл дверь, — ответил я. — Этого достаточно.

Мои люди вошли, сняли антимагические оковы — аккуратно, как снимают опасную штуку, которая может укусить. Металл зазвенел, несколько заключённых вздрогнули от звука, как от удара.

— Власть сменилась, — ровно произнёс один из моих, будто читая инструкцию. — Вы живы. Это уже хороший знак. Если будете вести себя разумно — выйдете отсюда своими ногами.

Слово «разумно» прозвучало в камере так, будто его давно никто не произносил. Кто-то засмеялся — коротко, не весело. Кто-то просто закрыл глаза и выдохнул.

Они не радовались. Не благодарили. Часть ещё даже не верила, что это не сон.

Я прошёл мимо них дальше.

Вторая камера была богаче. Ирония не в том, что богаче, а в том, что даже в темнице они продолжали делить пространство на «достойное» и «недостойное». Здесь были лавки, стол, плед на ком-то из сидящих. И всё равно — тот же запах страха, просто под дорогими тряпками.

— Нам сказали, что… — начал один, пытаясь говорить уверенно.

— Вам много что говорили, — перебил я. — Если хотите жить — слушайте сейчас. Любые претензии, крики, требования — потом. Если будете умничать сейчас — останетесь здесь надолго.

Он замолчал.

Я не испытывал злости к ним. И жалости не испытывал. Это были не люди Чернова, и не мои люди. Это осколки системы, которая привыкла думать, что она вечная. Я видел осколки и понимал простую вещь: их можно собрать, можно оставить валяться, можно выбросить. Но если собрать неправильно — порежешься.

Мы шли дальше, камера за камерой. Оковы звенели, двери скрипели, слова повторялись. «Власть сменилась». «Живы». «Не делайте глупостей». Это было похоже на разгрузку склада после пожара: выносишь то, что уцелело, и не даёшь себе задуматься, сколько сгорело.

Где-то ближе к концу коридора воздух стал другим. Чище. Холоднее. И пахло не человеческим, а магическим — сухим, металлическим запахом подавления. Там держали тех, кого боялись даже в темнице.

— Здесь, — сказал надзиратель сипло и отвернулся.

Дверь была толстая, с рунами по периметру. Слишком много рун для одного человека. Слишком много «на всякий случай». Я почувствовал, как внутри слегка дёрнулся якорь — не тревогой, а вниманием. Как будто организм сказал: «Осторожнее. Тут что-то не так».

— Открывай, — сказал я.

Замок щёлкнул. Дверь ушла внутрь тяжело, с усилием, будто сама не хотела видеть то, что внутри.

Он сидел на полу, опираясь спиной о стену. Без плаща, без короны, без красивых слов. Просто человек, которого выбирали двенадцать родов, чтобы он был лицом Империи. Романовский.

Лицо у него было серое. Не от грязи. От того, что внутри уже ничего не держало форму. Он поднял голову на звук, и я увидел взгляд.

Пустой.

Не как у пленника. Не как у побеждённого. А как у человека, который уже не здесь.

— Кристалл… — пробормотал он. — Мне нужен кристалл… чтобы защитить город… чтобы спастись… а потом… потом…

Он замолчал, будто пытаясь вспомнить следующий пункт молитвы.

— Потом захватить… весь мир… — выдавил он и вдруг засмеялся.

Смех был тонкий, нервный, почти детский. И от этого стало мерзко. Потому что я видел: это не театр. Это не попытка сыграть сумасшедшего. Он реально поехал. И не вчера.

— Защитить город… — снова прошептал он. — Враги… кругом враги… мне нужен… кристалл…

Он смеялся и одновременно боялся. Его плечи дрожали. Руки были ссадины — он, похоже, пытался снимать оковы сам, ломая себе кожу, пока не понял, что металл сильнее.

Я стоял, смотрел на него и вдруг понял простое: этот человек мог быть нормальным. Мог быть даже неплохим правителем — при правильной системе. Но система была не правильной. Она была построена на страхе, на амбициях, на мысли, что власть — это оружие. И оружие сожрало своего владельца.

— Вот это уже проблема, — сказал я вслух, больше себе, чем ему. — И кого мне назначать Императором?

— Кристалл… — отозвался он, будто услышал ключевое слово и зацепился. — Кристалл… защитить… спастись…

Я прикрыл дверь. Не захлопнул, не запечатал — просто прикрыл. Как закрывают шкаф, в котором лежит что-то неуместное.

— Оставить охрану, — сказал я своим. — Живой. В оковах. Никаких разговоров.

Мой кивнул, не задавая вопросов. Вопросы — это роскошь для тех, у кого есть время.

Когда мы вышли обратно в коридор, меня догнала тень — лёгкая, привычная. Нина.

Она появилась так, как всегда появлялась: будто шла рядом давно, просто ты наконец повернул голову. На лице — спокойствие, но в глазах было что-то живое. Довольство? Нет. Скорее чувство «ну что, допрыгались».

— Вернулась? — спросил я.

— Вернулась, — ответила она. — Смотрю, ты решил заняться воспитанием аристократии лично.

— Смешно, — буркнул я. — Там… Романовский. Он сломан.

Нина не удивилась. Она вообще редко удивлялась тому, что касалось людей.

— И что теперь? — спросила она так, будто речь шла о сломанной телеге, а не о троне.

Я выдохнул.

— Теперь нужно решать, кто будет сидеть в этом кресле. Потому что если не посадить никого — оно само найдёт себе хозяина. Самого мерзкого из возможных.

Нина хмыкнула.

— Сам пойдёшь править.

Я остановился и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что предложил добровольно сунуть руку в капкан.

— Упаси меня боги от такого счастья.

— Ну а чего? — она пожала плечами, совершенно серьёзно в своей иронии. — Скажешь всем, что ты император — все молча согласятся. Будешь сидеть на троне и руководить. Заведёшь гарем. Пару сотен детишек.

Я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз. Прям физически. Это было даже не раздражение — это была реакция организма на опасность.

— Меня Марина прибьёт за гарем, — сказал я ровно. — Даже за мысли о подобном.

Нина чуть улыбнулась.

— Это да. Эта может.

Мы прошли ещё несколько шагов. Шум темниц оставался позади, но ощущение тяжести не уходило. Я понимал: мы сейчас шутим не потому, что весело. Мы шутим, потому что иначе мозг начнёт считать в уме количество способов, которыми всё может пойти к чёрту.

— Посмеялись и хватит, — сказал я наконец. — Нужно решать проблему.

Нина посмотрела на меня с подозрением.

— Чего ты так на меня смотришь? Я императрицей не нанималась работать.

— И где же твои амбиции? — спросил я.

Она фыркнула.

— Амбиции? — переспросила Нина. — На себя посмотри. Убил единственного человека, который хотел править империей. И, к сожалению, мог.

Фраза ударила неприятно точно.

Я молчал пару секунд. Потому что спорить было нечем.

Чернов действительно хотел. Хотел яростно, жадно, всей своей сутью. Он не играл в правителя — он был им, даже когда ошибался. И именно поэтому был опасен. Такие не отпускают власть. Такие держатся за неё зубами. И если нужно — ломают всё вокруг.