– Он ручной, – прошептал Суэр, доверительно взглянув снизу вверх. – Мы с папой нашли его совсем малышом, выкормили и отпустили в лес, а он все равно приходит.

– Это ты ему молоко оставил? – улыбнулся Ринат.

– Вообще-то нет. Но если он выпил – это тоже хорошо, потому что теперь меня не будет, и охранять дом придется ему, – ответил Суэр наполовину шуткой, наполовину правдой. – Ты их не боишься? – вдруг спросил он, помолчав немного.

Ринат пожал плечами. Впервые он убил айдаса, когда тот набросился на его лагерь три года назад: изорвал палатку в клочья, съел все, что нашел, и напал на него самого. Но потом оказалось, что зверь был уже ранен чьим-то не особенно метким выстрелом, из-за этого агрессивен, и, сколько бы Ринату не приходилось с ними сталкиваться позже, он замечал, что айдасы глупы и доверчивы, как младенцы, и если их не дразнить и не мешать их жизни в глубине леса, куда обычно люди не забираются, то с ними спокойно можно существовать – они такие же дети тайги, как и все те, кто в ней живет, и страшный, неприятный облик – совсем не повод считать чудовищем. Однако люди боялись всего, что было им неизвестно, не меньше, чем того, что выглядело необычно, даже не пытаясь понять эту часть чужого мира.

– Нет, – ответил Ринат, немного подумав. – Это же обычные медведи, только рогатые. И тайга – их дом, это мы сюда пришли без разрешения и начали хозяйничать. Конечно, им не понравится такое соседство. Охотники полагают, что его шкура и рог – прекрасные трофеи, но мало кому удавалось…

– А ты знаешь, почему охотники так называются? – мальчишка вдруг взглянул на него серьезно и пристально. Ринат непонимающе нахмурился.

– Охота за камнями, которые сами тянут их к себе…

– Охота за наживой, – возразил Суэр. – Охотниками принято называть тех, кто добывает камни, но не все ищут аметисты, кому-то нужно золото, другим – алмазы, третьим – пушной зверь, рыба, кедр. Охотиться можно за чем угодно. И дело не в том, что дар растет, развивается и убивает чувства. Ты сам убиваешь их в себе. Когда бросаешь родных и близких, когда меняешь чувства и эмоции на деньги, когда продаешь красоту природы. Чем больше ты ходишь в тайгу один, тем меньше тебе нужны другие люди. Ты просто отвыкаешь от них, а остаешься один – и не чувствуешь ни радости, ни боли за кого-то, ни сочувствия, ни стыда. Проходит время, и ты привыкаешь быть черствым, сухим, каменным. А обратно не вернешь. Они все охотники, кроме этого… рыжего. У них мертвые глаза.

Ринат сжал виски двумя пальцами и даже ненароком споткнулся на торчащем корне. Эта мысль, простая и поразительная, никогда не приходила ему в голову. Однако до встречи с молодым ювелиром Доржи он вообще не предполагал, что можно отказаться от дара, заставить себя спрыгнуть с горящего поезда, пусть будет больно, страшно, зато потом придет облегчение и покой. А что, если он сохранил в себе остатки чувств только потому, что никогда не переставал любить Тамару? Даже когда они расстались в городе, даже когда он перестал отвечать на ее письма, он никогда ее не забывал и не пытался найти ей замену даже в тайге. Любовь ко всей природе не могла вытеснить из сердца безумную, бесконечную любовь к одному человеку. Он разговаривал с ней в тонкой потрепанной тетрадке, которую всегда бережно носил с собой, не раз порывался отправить эти письма, но всегда удерживал себя: что, если ей это уже не нужно? Но никогда не поздно, пока ты жив.

– Думаю, что да, – улыбнулся Суэр, когда Ринат проговорил это вслух. – Тебя тоже соблазнила тайга, потому что тогда тебе нужны были деньги. А сейчас тебе нужно кое-что другое, то, что она не может тебе дать. Поэтому дар никогда не захватит тебя целиком. Потому что ты не видишь в нем всей своей жизни. У тебя есть еще другая.

– Значит, мне не нужно горное сердце, – заметил Ринат, задав вопрос без ответа.

– Дело не в камне, – маленький шаман взглянул на него совершенно серьезно. – А в том, какой путь ты проделаешь, пока доберешься до него. что поймешь для себя и что преодолеешь. Камень не живой, и он не вернет тебе тебя самого. Ты можешь это сделать только сам.

– Тогда почему люди верят в легенду? Почему Милана и все они готовы убивать за него?

– Потому что каждый хочет иметь собственную сказку, на которую можно опереться, когда не останется больше ничего. Они верят, что огромный и чистый аметист сделает их богаче. Но даже если им удастся его продать, они все равно не будут настолько богаты, как ты и твоя жена.

Суэр умолк, и тихая, довольная улыбка скользнула по его тонким губам. Ринат обернулся, взглянул в сторону Миланы, посмотрел на остальных, что шли вокруг них троих неплотным кругом. Юный шаман заметил в точности: равнодушие на лицах, пустые, полные хладнокровного презрения взгляды. Тяжелый ботинок Валерия наступил на яркую, сочную бруснику, и алый сок кровью брызнул на камни. Ветка хлестнула Милану по щеке, и девушка, не задумываясь, сломала ее и отшвырнула прочь. Никакой камень не поможет, если ты не захочешь измениться сам.

Ущелье Имгарлак, 4200

Солнце изо всех сил било по ледникам. Колючий, пронизывающий ветер с силой хлестал в лицо, и иногда приходилось покачиваться, чтобы устоять на ногах против него. Тяжелый рюкзак так и норовил опрокинуть и утащить в пропасть, но, к счастью, на серпантинной дороге вдоль отвесных каменных стен и густых колючих зарослей находилось, за что удержаться. Без зазрения совести Милана хотела отдать все вещи своим спутникам, но те, и без того краснея и задыхаясь под собственной поклажей, злобно отмахнулись от нее – только Ринат согласился, переложил ее снаряжение к себе. Тамара взглянула на него с удивлением, но он только незаметно подмигнул ей, как будто во всех его действиях был какой-то план.

Тайга будто сама взбиралась по крутым склонам, корни деревьев цеплялись за сухую почву, широкие лапы елей и приземистых кедров стелились по земле. Однако вскоре деревья стали попадаться все реже и реже, буреломы разошлись и пропали, и зона тайги осталась позади – перед глазами простирались бескрайние каменные просторы, то вздымаясь вверх резкой волной, то растягиваясь длинной и узкой лентой опасной дороги.

Ринат шел с мрачными мыслями, хотя и помнил простую истину о том, что чем легче голова, тем легче идти. Стараясь не думать о высоте и о том, что выше трех с половиной тысяч неподготовленным людям ходить недопустимо, он размышлял о том, что последнее время его буквально окружают неудачи и печали. Гибель Ромы и безымянного альпиниста на Хрустальном кольце, смерть Мити, в которой не стоило винить себя, но он все равно не мог смириться с безысходностью. И даже то, что он не выполнит задуманное, не распорядится горным сердцем так, было бы правильно, тоже угнетало его, отнюдь не прибавляя желания идти дальше. Но теперь маршрут стал для него не выбором, а приговором: он понимал, что причинит вред Тамаре и Суэру, если откажется, если снова начнет спорить со своими “заказчиками”. К новым жертвам он совсем не был готов.

Беспощадно яркое солнце слепило глаза даже в ущелье, в тени скал. Подъем крутизной под двадцать градусов давался нелегко и, казалось, не закончится никогда. Изредка поперек дороги лежали огромные кедры, поваленные бурей или грозой, и через них приходилось долго и мучительно перебираться, обрывая штаны и царапая дно рюкзака. Милана сперва хотела идти совсем без привалов, отдыхать только тогда, когда откажутся двигаться ноги, потом быстро поняла, что ее неподготовленные спутники к такому подъему относятся крайне недружелюбно: грузный, тучный Ярослав, краснея и задыхаясь, больше висит на трекинговых палках, чем сам переставляет ноги; его жена Инга, безупречная блондинка с макияжем даже в горах, грубит и огрызается на каждый вопрос о самочувствии, Михаил останавливается – то завязать шнурки, то надеть кепку, то хлебнуть воды, Валерий тащится из последних сил, Федор подкладывает ладони под лямки рюкзака, пытаясь снять нагрузку с плеч.