И в этой пустоте я слышу ее.

Она сидит на краю пропасти, той самой, что открывается перед каждым, кто подходит к последней черте великого предела. Там клубится туман, вверху сияют звезды, а она сидит на краю, обхватив колени, и ветер треплет ее волосы и играет складками платья. Я подхожу и сажусь рядом.

– Ты же не хочешь туда.

– Учитель, – она слегка улыбается. – Ты здесь…

– Я всегда был здесь.

– Ты пришел за мной?

– Это ты пришла ко мне.

– Скажи… – она смущается, хмурится, накручивая на палец рыжую прядь. – У них получилось?

– Получится, – киваю я. – Непременно получится.

– Выходит, я была не нужна?

– Как это не нужна? – мое удивление трудно скрыть, хотя я давно отвык от всяких чувств. – Ты нужна своему охотнику. Нужна девочке из степи, которая видит в тебе сестру. Нужна Сангья… И мне.

Я вижу, как она волнуется, прижимая руки к груди и глядя вдаль. Чтобы пожертвовать собой, нужна большая решимость, но еще больше решимости нужно, чтобы найти в себе силы вернуться и жить дальше, в новом, незнакомом, таком сложном мире.

– Ты мне веришь? – спрашиваю, хотя надеюсь, что знаю ответ. Она кивает.

– Тогда пойдем со мной.

Храм насквозь пронизан высокогорным холодом и ветром, но первое, что я чувствую, возвращаясь в предел – это не холод, а тепло. Живое тепло ее руки.

Саин заходит, словно чувствуя эту невидимую нить, и смотрит на меня с вопросом и надеждой, а у меня, как бы ни было странно, нет сил – могу только кивнуть, позволяя ему подойти. Он точно так же берет ее за руку и прижимает к губам, целует пальцы, ладонь, тонкое запястье, обнимает крепко и в то же время бережно, а она прячет лицо у него на груди и плачет, плачет беззвучно, и слезы падают на ладони Великого духа, на камень, на цветок.

Смотрю на них и думаю: вот оно, чудо. Не то, о котором слагают легенды. Не то, которого ждут с надеждой и страхом. Простое чудо простой любви, которая сильнее смерти. Которая возвращает назад тех, кто на краю. Делает невозможное возможным.

Я выхожу из храма на рассвете.

Иглы птиц штопают рваные облака, сквозь которые видно бескрайнюю небесную синь. И маленький нежный крокус распускается, протягивая к солнцу аметистовые лепестки.

Да, я и в самом деле потерял счет времени… Цветок распустился, природа проснулась. Неслышной поступью в горы приходит весна.

Ты выходишь в поле, ложишься в медовые волны,

Ты теперь свободен, мы оба теперь свободны.

Не буди ворон выстрелом или криком –

Посмотри на меня…

(с)

– А что было потом?

– Ну, наверно, жили долго и счастливо… Торговали, возили камни и украшения, южные фрукты, северную кость и восточный нефрит. Строили города, дороги. Прадедушка так рассказывал. А ему – Учитель... Хотя я думаю, что прадедушка обо всех говорил хорошо. Он добрый был.

Машина мчалась по трассе, широкой и ровной, как стрела, и по обе стороны поднимались горы, расступаясь по мере того, как машина проезжала мимо. Седые вершины, припорошенные вечными снегами, переливались на солнце серебром и сталью. Низкое небо, тоже прямое и ровное, словно голубое зеркало, натянулось между ними. Лето уходило в тень, и в степь из тайги подкрадывалась осень: лес темнел и золотился, облака тяжелели, снег на горах спускался все ниже, но внизу было еще тепло.

Бескрайние просторы зеленой и золотистой степи тянулись от земли до неба, словно стекая с каменных склонов. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться дома, попадаясь все чаще и чаще, и машина въехала в поселок, свернула с трассы на грунтовку и мягко затормозила возле добротного деревянного дома в два этажа с выкрашенной в бордовой калиткой и маленькой молельной ступой у входа. Отец и сын, оба высокие, черноволосые, в походных ветровках, быстро перенесли в дом рюкзаки. Отпуск заканчивался: осталось всего три дня, и они ходили в поход по святым местам. Не добрались только до одной ступы, самой большой, которую называли сердцем степи, но она располагалась в другой стороне, дальше от гор.

– Чур, я первая купаться, – с наслаждением потянувшись после долгой дороги, женщина в зеленых брюках и черной водолазке помахала своим спутникам.

– Хорошо, мам, только нам воды оставь! – засмеялся парень и невольно закашлялся. Он всегда кашлял от смеха – напоминало о себе давнее ранение. Однако в остальном жил совершенно обыкновенной жизнью: отучился на хирурга, сначала в своей столице, потом – за границей, в Тхаде. Дожидаясь своей очереди, они с отцом вышли за двор, перебрались через невысокий деревянный забор в открытую степь, со всех сторон окруженную плавными очертаниями сизых гор. Этим и была прекрасна жизнь за городом: можно лечь в траву и смотреть, как плывут облака, протягивая тени, как ветер колышет у лица пушистый ковыль, как низко летают стрижи, задевая крыльями колосья.

– Август скоро закончится, – отец закинул руки за голову, глядя в низкое небо, подернутое облачной дымкой, уже не летней, но еще и не предвещающей холода. – Ты придумал, что будешь делать? Поедешь в город?

– Нет, – закинув ногу за ногу, парень сунул в рот веточку земляники, снимая темные от спелости ягоды. – Город не для меня. Я не хочу отсюда уезжать. Здесь моя тайга, мои горы. И вы с мамой.

– Да мы вроде не старики еще, – усмехнулся отец. – Справимся как-нибудь. Справились же, пока ты два года в Тхаде учился.

– В Тхаде хорошо, там солнце, тепло, храмы красивые, фруктов много, – задумчиво проговорил парень. – Но мне здесь лучше. Люди везде болеют, а в городе врачей и без меня достаточно. У всех опыт, квалификация, клиники свои и знакомства до самого президента. А здесь – понимаешь? Здесь тоже люди не хотят уезжать. Их само место лечит, дом. Ну и я тоже буду.

Отец кивнул. Он хорошо понимал желание сына не покидать родных мест, где все было просто, понятно, знакомо. Величественные горы словно прятали маленькие города Салхитай-Газар от внешнего мира каменной стеной. Здесь всегда был чище воздух и вкуснее – хрустальная родниковая вода. Свежая зелень изумрудной травы, густой и терпкий хвойный запах. Добрые гостеприимные соседи, с которыми так забавно было обмениваться пирогами, свежими овощами, кислыми яблоками. Платили не так, как в столице или за границей, но если не охотиться за миллионами, то относительно стоимости жизни здесь – совсем не плохо. Он хорошо знал сына: если бы не было необходимости в деньгах, он бы вообще обходился без них, забрался бы в тайгу и не знал бы ни о компьютерах с телефонами, ни о самолетах, ни о клубничном мороженом.

– А что скажет Саша?

Юноша улыбнулся и взъерошил волосы. Мама много раз предлагала стильно подстричься, но он упрямо отрастил хвостик, как у отца, и только сбривал виски, прося парикмахера изобразить то молнию, то птицу, то силуэты гор. В отличие от городских ребят, он не стеснялся своего происхождения, предпочитал этнические рубашки из натуральной ткани, обменивался с отцом плетеными фенечками и оберегами.

– Знаешь, батя, иногда я тебя боюсь. Ты говоришь или делаешь, когда я только успеваю подумать. Как раз думал тебе сказать…

– Что?

– Я хочу жениться на Саше, – его смуглое лицо слегка зарделось от смущения.

– Так женитесь на здоровье, – усмехнулся отец.

– Но она из Ороса. Ты не против?

– Ну и что? Будете поддерживать международные отношения. Твоя мама, между прочим, тоже из Ороса, – сказал он и осекся, кашлянул в кулак. Она была парню не родной мамой, и сам он не был родным отцом, однако мальчик, теперь уже почти взрослый, молодой мужчина, однажды случайно назвал его батей, да так и повелось. А ее назвать мамой ему было легче: тогда ему было двенадцать, и настоящего отца он еще помнил, а вот маму – уже нет. – Как расписываться будете? Саша разве не в храме Единого Бога?

– Она принимает нашу веру, – по тонким губам сына скользнула задумчивая, мечтательная улыбка. – В городе особенно этого не показывает, но под рукавом носит четки и молится Великому небу так же, как я. Ты бы видел, как она в речку ныряет. Любой другой бы там убился, а ей хоть бы что.