Парвати обхватила колени под струящейся изумрудной накидкой, посмотрела вдаль, задумчиво улыбаясь. В темноте ее глубокие черные глаза поблескивали, как звезды, и, несмотря на то, что он сорвался и нагрубил, она на это будто совсем не обратила внимания, и охотник устыдился: ведь он старше, а значит, должен быть мудрее – но по всему пока что выходило наоборот.

– Прости, – смущенно добавил он, помолчав, и прикоснулся к краю накидки. – Я не то имел в виду.

– Я знаю, – легко улыбнулась Парвати и встала, мягкая теплая ткань выскользнула из-под его руки, и пальцы скользнули в пустоте. – Тебе больно. Больно терять то, о чем ты думал и мечтал столько лет.

Мирген не ответил, а она тихо исчезла в доме.

Ночью он не спал. Спрятался за большими камнями и лежал в траве, подложив руки под голову и глядя на звезды. Они здесь сияли по-другому, чем в степи: крупнее, ярче, ближе, их было много, так много, что все небо покрылось алмазной россыпью. Казалось, протяни руку – и достанешь. В детстве мама рассказывала ему, что со звезд смотрят те, кто ушел на небо и не вернулся… В холодном свете небесных драгоценных камней он искал знакомые образы, но не находил. Все звезды казались одинаковыми – значит, он еще не нашел свою.

Лето только недавно отступило, унося с собой пестрый цветочный покров и удушливую жару, как в горах уже выпал первый снег. За ночь посеребрив все вокруг, он лежал на бамбуковых и соломенных крышах домов, на каменных ступенях, на ветвях ягодного деревца во дворе Панга – тонкой, почти невесомой пеленой. Город просыпался медленно, нехотя стряхивая с себя ночную дремоту. Далеко внизу, на нижних террасах, уже задымили очаги, тянуло ароматным рисом и запахом поджаренных лепешек. Снег будто накрыл плотным одеялом весь город, отчего звуки слышались, словно обернутые в мягкую шерсть: глухое постукивание посуды, приглушенные голоса и смех, далекий перезвон колокольчиков на храме, которые ветер раскачивал на загнутых крышах.

Мирген стоял во дворе, зябко спрятав руки в рукава дэгэла и вдыхая холодный воздух, и думал о том, как странно устроен мир. Еще неделю назад он и представить не мог, что будет стоять в этом городе, среди чужих скал, и смотреть на снег, который пахнет чужими травами и чужими очагами. Тогда, в степи, зима приходила иначе: ветрами, пронизывающими до костей, жесткой травой, колющейся сквозь войлок, тревожным воем голодных и замерзших волков по ночам. Здесь же снег был мягким, ветер не свистел, успокоившись в долине. Все казалось другим, незнакомым, но не осталось сил даже на то, чтобы горевать: слишком много навалилось за последние несколько дней. Кусок не лез в горло, но он заставлял себя съесть хотя бы пару лепешек и ложку риса, чтобы не умирать с голоду, и раньше всех сбегал из-за стола. Не хотелось видеть, как их привечают враги, слушать, как смеется и без умолку болтает Парвати, не было сил смотреть на сестру и видеть ее опустевший, безразличный взгляд.

Легка на помине, Айрата тоже вскоре вышла из дома, кутаясь в пуховый платок. Левая щека ее блестела от мази, любезно приготовленной Васантой; ожог все еще оставался заметным, но кожа вокруг него посветлела, перестала стягивать, шрамы постепенно сглаживались, и Айрата теперь реже отворачивалась, когда на нее смотрели. Прислонившись к стене под торчащей сверху бамбуковой кровлей, она поуютнее закуталась в платок и посмотрела вверх. На серое небо смотреть было больно: там, за пышными боками облаков, пряталось солнце, и снежок искрился, кружась в мягком воздухе и осыпаясь на землю серебряными иглами.

По щеке Айраты вдруг скатилась слеза, и девушка поспешно вытерла ее рукавом, но Мирген заметил, взял ее за подбородок, чуть приподняв голову.

– Эй, ты чего?

– Ему бы понравилось, – вздохнула Айрата, и ее голос предательски задрожал. – Он любил смотреть, как меняется природа.

– Он видит, – Мирген мягко положил руки ей на плечи. – Ты же знаешь, никто не уходит навсегда. Великий дух Тэнгэр смотрит, как жил человек, какие совершал поступки. Те, кто жил по небесным законам, сразу же вернутся на землю и получат новую, хорошую жизнь. А такого праведника, как он, еще поискать надо – не найдешь.

– У него будет новая жизнь. А у нас – эта, – печально проговорила Айрата. – А вдруг мы никогда больше не встретимся?

– Все бывает… Не зарекайся.

Миргену и самому тяжело дались эти слова. Он тоже страшно тосковал по другу, и первые дни его будто заморозило изнутри – так, что он и думать не мог, и вспоминать не хотел, а теперь, когда первые переживания и страхи отступили, боль и досада нахлынули новой волной. Они тут прохлаждаются, едят сырные лепешки, смотрят на снег и пьют чай со странным вкусом – Аюра нет больше, Зурха где-то во дворце, одна, и не верилось Миргену, что с ней и в самом деле хорошо обращаются. Надо было что-то делать… вот только – что?

– Что бы ни случилось, он бы хотел, чтобы ты улыбалась, – тихо сказал охотник, шутливо тронув вздернутый кончик носа сестры. – Он все для этого сделал, пока был рядом.

– Знаешь, я была такая глупая, что по Джалгару вздыхала…

Мирген грустно улыбнулся и погладил ее по голове. Айрата сегодня была гладко причесана и одета в теплые вещи Парвати – в своем платье она мерзла, а теплой одежды у них обоих не осталось, зато хозяйская дочка подыскала для нее другое платье из добротной шерсти, шерстяную накидку и пуховый платок. На белом пуху черные косы Айраты блестели, как перья снежной птицы.

[ image13 ]

Дорога ко дворцу вела через весь город: то вверх, то вниз по бесконечным террасам, мимо храмов с изогнутыми по бокам и украшенными красной резьбой крышами, мимо рынков, где уже разворачивали свои лотки торговцы, мимо бамбуковых поливов, в которых плескалась ледяная вода, стекающая прямо с гор. Маленькие дети возились в снегу и мерзлой грязи, кричали, смеялись, и их звонкий смех эхом летел по глубокой долине; тихо позвякивало оружие – командир Церинг шел впереди, широко шагая, а Мирген ловил на себе взгляды прохожих: его выдавала одежда – все еще своя, степная, хоть Васанта и пыталась перекроить ее на местный лад. Но взгляды эти были не враждебными, скорее любопытными. Чужаков здесь видели редко, а пленников, которые ходят по городу свободно, – почти никогда.

Дворец открылся внезапно: за поворотом длинной террасы, на ровной площадке, начинался подъем к нему – бесконечная белоснежная лестница, уходящая под изумрудные своды деревьев. Он оказался совсем не таким, как представлял Мирген: никаких башен и крепостных стен, никакой помпезности. Высокое изящное здание из белоснежного камня, вросшее в гору так, что казалось ее естественным продолжением, и тянущееся к небу. Белоснежные пирамидальные крыши были украшены искусной резьбой: золотые драконы, птицы, цветы, фигурки Великого духа Тэнгэра, вырезанные с таким мастерством, что казались живыми. На каждом углу висели маленькие колокольчики, и ветер заставлял их тихо позвякивать, отчего вокруг дворца все время звучала тихая, переливчатая, но весьма однообразная музыка.

Их провели по длинной белоснежной галерее, открытой со всех сторон, так что виднелись пропасти и горы вдали, и тусклое осеннее солнце пронизывало белый камень насквозь. Воздух здесь был разреженным и таким свежим и чистым, что от этой морозной свежести слегка кружилась голова. Айрата шла рядом, прямая, как струна, Мирген всей кожей ощущал ее волнение и взял за руку, чтобы поддержать. Ее ладонь согрелась и смягчилась в его руке.

Внутри, у больших божественных статуй, курились благовония – кедр, пихта, полынь, незнакомый запах горящего дерева, и воздух был наполнен этими горьковато-сладкими запахами. Пол, выложенный темным деревом, стены, расписанные сценами из жизни богов и героев: Мирген заметил среди них знакомые фигуры – трех воинов с мечами, женщину в длинных светлых одеждах, мужчину в сверкающих доспехах командира. Краски были яркими, несмотря на древность рисунков – синяя, золотая, киноварная.