– Тебе не за что извиняться, – вздохнула она. – Ты все сделал правильно. И по-другому не мог. Ты очень нам помогал, если бы не твоя работа, наверное, все было бы гораздо хуже. Но знаешь… Я врала тебе. Все эти пять лет, пока тебя не было, я отчаянно пыталась убедить себя в том, что ты нам не нужен, что мы проживем и сами. Когда каждый день просыпаешься рядом со своим ребенком и считаешь, сколько дней он еще проживет, думаешь, как сильно он мучается от такой жизни, и мучаешься еще сильнее сама, потому что боишься – боишься того дня, когда больше нечего будет считать, нечего ждать и не на что надеяться, все другие чувства уходят, потому что становятся не нужны. Только тогда я стала понимать тебя, понимать, что испытываешь ты, не чувствуя ничего. Пустота, которую нельзя заполнить. Холод, от которого нет спасения.

– Спасение есть, – тихо сказал Ринат, когда она прервалась, чтобы сглотнуть вставший в горле комок. – Но люди отказываются хоть немного проявить силу.

– Этот камень, горное сердце? Ты в него веришь?

– Нет. Дело не в камне.

Тамара повернулась. По ее щекам текли слезы, отчего синие глаза казались еще темнее, почти черными, и мокрые дорожки блестели на смуглых щеках прозрачным хрусталем.

– А в чем?

Вместо ответа Ринат молча приподнялся на локте и прильнул губами к ее холодным и соленым губам. Он совсем забыл, как это, да и она плакала, беззвучно всхлипывая и вздрагивая под его руками, отвыкшими от ласковых и нежных объятий. Зарываясь в ее мягкие пушистые локоны, целуя мокрые от слез губы, щеки, глаза, сплетая тонкие, ледяные от вечной зимы пальцы со своими, жесткими и грубыми, Ринат не чувствовал ничего, кроме боли – ее боли. Пять лет, пока его не было рядом, она врала о том, что не любит и не ждет, да и он не был с нею честен, малодушно сбежал от трудностей, которые и разбили их некогда счастливый и крепкий брак. Даже теперь он обманывал и ее, и себя, пытаясь вызвать эти забытые чувства если не в сердце, то хотя бы в памяти – но ощущал совсем другое. Горький вкус ее слез, тихое и прерывающееся от всхлипов дыхание, хрупкое, по-прежнему нежное, но такое холодное, будто уже неживое тело. И в этом ее поцелуе было больше боли, чем в тихих слезах.

Он отстранился, провел ладонью по ее щеке, стирая мокрые дорожки. Тамара положила голову ему на грудь и взяла его руку в свои – немного согревшиеся, ожившие. На безымянном пальце светлел едва заметный след – шрам от кольца, сорванного камнем в каком-то очень давнем походе.

Занавеска на окне качнулась от ветра, и вместе с ней шевельнулся лунный свет. На смуглой и худой руке Тамары, которая покоилась на его груди, что-то блеснуло, и, приглядевшись, Ринат увидел точно такое же кольцо, как когда-то потерял сам. За все минувшие годы она его так и не сняла.

Тамара вскоре уснула, уставшая от долгой дороги, от горя и волнения. И будто не было этих пяти лет разлуки: точно так же она приникла головой к груди бывшего мужа, и он, лежа в темноте без сна, гладил и перебирал ее мягкие темные волосы, гладил хрупкое плечо под темной водолазкой. Она оказалась намного сильнее него. Выдержала, когда он струсил. Стояла до последнего там, где он отстранился. На ее плечи легла вся боль целиком, ведь разделить на двоих они ее не могли.

Ринат напрасно пытался вспомнить сына, его лицо, искаженное косоглазием и застывшей от паралича мимикой. Черты вспоминались лишь отдельно: хрупкие, совсем не развитые руки и ноги, большая голова на тонкой шее, плечи – одно выше другого. Детская кроватка, инвалидная коляска. Вечные капельницы, кислородные маски, от астмы. Сначала Тамара даже прикладывала ему фотографии в письмах, но он их не хранил. Боялся собственной реальности, от которой думал, что сбежал.

Может быть, тайга и благоволила ему. Но лишь потому, что он отдал свою жизнь в обмен на ее богатство и тайны.

Когда Тамара уснула глубоко и крепко, ее дыхание сделалось ровнее и тише, Ринат аккуратно выскользнул с узкой постели, накрыл жену вторым пледом и, захватив ботинки, чтобы не стучать тяжелой подошвой, неслышно вышел на лестницу. Деревянный дом спал, вздыхая, поскрипывая и постанывая во сне. Бревна и доски, отслужившие не один десяток лет, походили на стариков. Молельные ленты в доме выцвели, перья поистрепались, обереги робко шуршали под ночным ветерком.

Ринат спустился вниз, в общую обеденную комнату. По полу тянуло холодом: хозяин, Нима, не спал. Он сидел на крыльце, скрестив ноги, и смотрел вдаль. В руках его летал небольшой прямой нож с ручкой, переплетенной кожей – местные таким часто пользовались. Нима любил дерево, работал с ним всегда, когда нечем было занять руки, и в его доме все было сделано, сложено, вырезано им самим. Когда-то у горца была большая семья.

Ринат тихо подошел и сел рядом. В ночной тишине звонко трещали цикады, и нож тихо шоркал по дереву. Нима молча подвинулся.

– Не спится, – заметил он то ли вопросом, то ли просто озвученной вслух мыслью.

– Не могу уснуть, – согласился охотник. – Внутри все болит и ноет.

– Ты не ранен? – обеспокоенно поднял голову Нима.

– Нет, это… не то, – нахмурился Ринат. – Ты потерял двоих сыновей, Нима. Ты поймешь, о чем я.

На тяжелых маршрутах пхади нередко погибали. Они защищали своих подопечных, рискуя жизнью, таскали непосильные грузы, питались скудно, проходили опасные участки первыми, чтобы провесить страховочные веревки, перила, станции, подставить лестницу. На одном из таких маршрутов, во время большого восхождения на вершину Генерала, в обслуживающей группе были старшие сыновья Нимы. Техника безопасности не была нарушена, все шло по плану, но на середине восхождения, когда группа прошла самый трудный участок – ледопад Кахтари, – с соседнего склона сошла лавина. Погибло одиннадцать альпинистов из пятнадцати, а потери пхади никто не считал.

Но с того дня у резчика Нимы поседели виски и навсегда погрустнели живые голубые глаза.

– Твой сын умер, – вздохнул горец и посмотрел на луну странно блестящими глазами. – Мне жаль, Ринат. Что теперь ты будешь делать?

– Не знаю… Наверно, все так же. Работать. Ходить в тайгу.

– Зачем? Ведь теперь тебе ни к чему столько тенге. Если не будешь больше ходить в тайгу – авось, и проживешь подольше.

– Зачем? – эхом откликнулся Ринат. – Я зарабатывал не для себя. Цели больше нет. Жизни больше нет. Мне уже тридцать семь, и в ближайшее время чувства закономерно исчезнут. Тогда жить совсем будет незачем.

– Как это незачем? – изумленно вскинул брови пхади. – Ринат, жизнь – это дар Неба, и отказываться от него нельзя! Ты будешь проклят, будешь вечно скитаться между мирами, и тогда уж точно не будет никакого счастья. Горы забрали моих сыновей, забрали мою жену, но дали мне третьего сына. Я не смог дать старшим детям образование, не смог оплатить их школу, и потому они ходили в горы, носили вещи белых туристов. Но младший сын держит меня на земле. Я снова буду стараться ради него, жить ради него. Счастье – это не вечная штука, Ринат. Невозможно все время быть счастливым. Но горе дает почувствовать счастье острее.

– А если я ничего не чувствую? – в отчаянии воскликнул он. – Совсем ничего?

Нима вздохнул и посмотрел на него долго и ласково, как на провинившегося ребенка. Жесткой загрубевшей ладонью коснулся его заросшей щеки и внимательно заглянул в глаза. Пхади можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят, но в глубине его чистого, светлого взгляда плясала вечная лукавая улыбка, свойственная молодым и веселым людям.

– Представь, Ринат, что один человек – это скала, а другой – ручей. И вот лавины, камнепады и землетрясения создали скалу, а река, разделившись на миллионы маленьких ручейков, побежала по той земле, на которой скала стоит. Вода камень точит. Меняет его форму, цвет, делает его особенным. И она никогда не стоит на месте. Гроза ли, буря, солнце или жара – ручей загрязнится, но очистится под землей, высохнет почти до капли, но дожди снова напитают его. Ручей пробьет в скале дыру, сделает ее гладкой, податливой. Вода – это жизнь, Ринат. А камни… камни ставят на могилах.