– А я тогда спрошу тебя, хорошо ли ты изучила легенды о горном сердце. Все то, что написано в твоем блокноте – это ложь. Либо твоя, либо тех, кто тебе это рассказал, либо выдумки лженауки. У гор нельзя отнять сердце, – повторил Ринат слова своего маленького друга. – Можно только отдать им свое.

– Федор, Валера, обыщите храм. Оно наверняка где-то здесь, – Милана развернулась к ним в отчаянии, но брат девушки вдруг покачал головой и отступил на шаг.

– Ищи сама, если хочешь. Мне надоела твоя ложь. И если деньги достанутся таким способом… то они мне не нужны.

– Понятно, – усмехнулась охотница. – Я, конечно, на тебя надеялась, но ты не очень меня удивил. Привязался к этому… психу, да? Понравилось тебе его благородство?

– Представь себе, да, – негромко ответил Федор. – И мне очень стыдно за тебя.

– Стыдись на здоровье, – фыркнула девушка. – Валера, тебе тоже стыдно, или ты хотя бы здесь поступишь по-мужски?

У ювелира на все был один ответ. Он вскинул ружье.

– Отдай нам камень, и мы наконец мирно разойдемся, – нахмурилась Милана. Больше она медлить не хотела.

– Камня нет, – пожал плечами Ринат. – Вы можете убить меня, но я сомневаюсь, что сами спуститесь живыми.

– Мы-то спустимся, а вот у тебя есть выбор.

– У меня изначально его не было. Ведь вы хотели, чтобы я не только указал вам дорогу к горному сердцу, но и взял его сам, так? Потому что нельзя просто так взять и навредить горам. Нельзя украсть у них что-то, не заплатив за это еще дороже. Без своего сердца горы не будут жить, а если их не станет, то не станет и всего этого мира.

Милана молчала, тяжело дыша и глядя на него в упор. Ее зеленые глаза гневно сверкали, крылья носа гневно дрожали, обветренные губы приоткрылись, как будто она хотела и не могла подобрать нужных слов. Вместо этого она решительно выхватила винтовку у Валерия и положила палец на спусковой крючок. Черное дуло опасно и слепо уставилось в грудь охотнику.

– Хватит рассказывать сказки, – процедила она сквозь зубы. – Просто дай сюда этот проклятый камень. Тебе ведь это ничего не стоит. Мальчишка все равно умрет от потери крови и холода. Тамара уедет обратно, как только окажется в цивилизации, ей эти горы даром не сдались, в отличие от тебя, дикаря. Зачем тебе вообще жить? Какая тебе разница, как умереть?

– Разница есть. Я умру человеком. И когда-нибудь моя душа вернется. А ты просто исчезнешь. Тебя не станет. Совсем. Потому что у тебя нет души, и о тебе никто никогда не вспомнит и не заплачет. Охотники променяли свою душу на деньги, а мне удалось ее сохранить только потому, что даже без чувств, даже с бесчисленными препятствиями, я не забыл о любви и не отказался от нее. Может быть, Тамара меня оставит, если она устала от опасностей рядом со мной, но от этого мы с ней не перестанем друг друга любить.

Ринат сделал шаг в сторону. Солнце уже освещало храм изнутри, и нежный аметистовый крокус распахнул сердцевидную чашу навстречу его свету.

– Вот горное сердце. Если хочешь, иди и возьми его сама.

Милана стиснула зубы и выстрелила. Он упал, накрыв цветок ладонью.

Гулкое эхо разлетелось под низкими сводами. На мгновение стало тихо, а потом страшный грохот волной прокатился по всему Небесному престолу, храм содрогнулся и рухнул карточным домиком, похороненный под обломками скал, что обрушились с двух сторон от слишком громкого звука.

Я не думал, что она выстрелит. Просто не был к этому готов. Почему-то надеялся, что она сама не захочет меня убивать, чтобы было кого принести в жертву горному сердцу. Да, стоило видеть ее лицо, когда она поняла, что никакого дорогого аметиста не существует, а есть только цветок – маленький, нежный и такой живой.

Говорят, что в последние мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. У меня не было ничего такого. За секунду до выстрела я подумал лишь о том, что обещал тебе вернуться, что не могу бросить Суэра, и если сейчас вдруг погибну, то к вам уже не вернусь. Да, есть еще тысяча миров и десятки тысяч жизней, но встретимся ли мы там, найдем ли друг друга?

Это было не больно. Я как будто провалился в пустоту без снов и долго летел в невесомости, тело стало легким, как перышко. Дышать не получалось, открыть глаза – тоже, и, когда мне это, наконец, удалось, я огляделся и увидел, что Храма Небесного престола, и без того старого и ветхого, больше нет – я словно смотрел со стороны на его обломки и почему-то знал, что сорвавшийся от громкого звука камнепад не навредит маленькому первоцвету в камне. Большая буря ничего не сделает капле воды.

Небо золотилось и розовело, освещенное рассветными лучами ясного дня. Я жалел, что скоро закончится любезно отданная мне последняя минута прощания, и я больше никогда не увижу ни этого ясного неба, ни так полюбившихся мне гор, ни твоих глаз, ни улыбки маленького шамана, к которому я так странно привязался, будто знал его тысячу лет. Солнце выплывало между отрогов двух вершин, слепило глаза, и я закрыл их рукой, а когда открыл, то увидел, что слева, там, где возвышается снежно-ледовый Генерал, стоит воин в доспехах, а справа – женщина в национальной одежде пхади, но совсем не похожая на них тонкой, удивительной красотой. Я машинально поклонился, узнал ожившие каменные статуи, а за их плечами, в золотистой туманной дымке, вдруг разглядел отца – он был такой же веселый и бородатый, в той же синей штормовке, которую надевал на свое последнее восхождение. За ним – Рому, без того некрасивого шрама на лице, но с моей аметистовой подвеской, там, дальше – паренька в красной куртке с ледорубом и связкой карабинов, который так и остался мне неизвестным. Они молча смотрели на меня, не осуждали, но и не звали.

“Вернись или останься, – Дева не открывала рта, но я слышал ее мягкий голос где-то в своей голове. – Выбор есть всегда. Сделай правильный.”

“Но ведь я умер, да?”

“Небо – это не предел. Предел – это то, во что ты веришь” – голос Генерала окутал меня с другой стороны. Он был похож на теплое облако, на кружку горячего травяного чая.

“Это были мои слова” – кажется, я улыбнулся. Интересно, могут ли бестелесные духи улыбаться?

“Ты был прав во многом. И особенно – в том, что дар охотника на самом деле никак не связан с чувствами. Вернее, связан, но не так, как считают люди. Охотник чувствует камни, умеет говорить с природой, она зовет его, приглашая стать своей частью. Он может забыть обо всем, если его охватит алчность и жадность, увлечься камнями и большим заработком так, что ни для чего другого в его жизни места не останется. А ведь жизнь – это гармония, и природа должна дополнять ее, а не отнимать, захватывая целиком. Знаешь, почему ты так долго держался? Почему так долго оставался живым?”

“Потому что я любил.”

“Теперь понимаешь, почему сердце гор – это не камень, а цветок?”

Конечно, Дева говорила о жизни и красоте. Ее прекрасное лицо, искусно высеченное из камня, лучилось необыкновенным для этого камня теплом и светом.

“Потому что камни не живые, а сердце – живое. Вода, которая питает цветок, дает ему жизнь, и он пробивает камень, если очень сильно к ней стремится, – произнесла Дева, и я ощутил на лице легкие капли дождя, которые тут же осушило яркое солнце. – Подумай… к чему стремишься ты?”

Я промолчал тогда, не зная, что ответить. Вспомнил тебя. Вспомнил Суэра. Вспомнил маму – все-таки пять лет не был дома, а к ней и того дольше не приезжал…

Дождь моросил тихо и мелко, а потом вдруг хлынул на меня потоком. Солнце померкло, в глазах снова потемнело. Странное ощущение пустоты и бесконечности под ногами вернулось. Кажется, я не удержал равновесие и упал… не помню. Но единственное, что я тогда почувствовал – как горячо и быстро заколотилось в груди сердце, и как струи дождя ласковым ручьем омыли разгоряченное лицо и руки.

Если вся моя жизнь – это ты и горы, то мне однозначно стоит жить.

Дышать было тяжело, как будто на грудь навалилась тяжесть камня. В голове шумело, перед глазами плыла темнота, и ему сперва показалось, что от яркого света горного солнца он ослеп: поначалу не видел совсем ничего. Позже, когда глаза привыкли к темноте, он сумел разглядеть обломки и камни со всех сторон. Увидел свою оцарапанную, окровавленную руку, что накрывала маленький робкий крокус – и с трудом улыбнулся, облизнув пересохшие губы.