– Это ведь ты ее толкнул в огонь, – тихо сказал он. – Она могла погибнуть.

– Видит Великое небо, я этого не хотел, – Панг покачал головой, сцепил руки замком и положил на них подбородок. – Встала на дороге, девка глупая. Я не видел, куда она упала, не знал, что там уже горело. Командир Мигмар велел мне взять ее, – он кивнул в сторону спящей Зурхи. – А она… просто исчезла у меня из рук.

– Как исчезла? – нахмурился Аюр.

– Да очень просто. Она же того… шаманка. Или как у вас их называют. Взяла и слилась со своей стихией. Я и ахнуть не успел, а ее уже не видно. Совсем рядом была, только коснулась земли ладонями – и все, нет ее.

– Со своей стихией? – переспросил Аюр. – Это как?

– Это ты лучше у нее спроси, я и сам не знаю, как. У каждого из нас своя стихия, свой покровитель. У нее вот – земля. У главного вашего, как его звать-то… Мигр… Мирген, вот… У него – огонь, значит. Сильный, веселый, храбрится много. Гневливый, но отходчивый. Огню хорошо гореть, чтобы согревать других, а в одиночку он погаснет, зачахнет.

– А Айя кто?

– Не знаю, – пожал плечами гийнханец. – Не про всех можно легко сказать. Она темная лошадка. Скрытная.

– Она тебя боится. Хотя, может, не узнала…

– Мне и самому стыдно, – вздохнул Панг. – У меня там, в Тхаде, дочка. Помладше будет, но все же. Смотрю на Айю и думаю – а если с ней кто так? Я бы убил.

– А я бы нет, – тихо, но жестко ответил Аюр. – Я бы заставил искупить вину.

– Кровью? – невесело усмехнулся Панг.

– Зачем? Иногда кровь пролить легче, чем по-настоящему важное дело сделать.

– Что я могу для нее сделать? Моя жена травами лечит, мазь мне хорошую в горы дает от ожогов. Вот я ей отдал.

– Научи ее, как Зурха умеет, – вдруг сказал Аюр, немного поразмыслив. – Путь у нас трудный, и цель не легче. Зурха, может, и постоит за себя, а она – вряд ли. Ей пригодится. Ты ведь знаешь про эти стихии?

– Я-то знаю, но только на словах, – Панг смущенно поскреб в затылке. – Если вы к Небесному престолу идете, то за этим вам бы в Ча Дзаронг. Монастырь такой… слыхал?

– Слышал.

– Там монахи живут сильные очень. Небо им помогает. Воздух им послушен, в воде они не тонут и огонь их не берет. А сражаются, как Генерал и его братья сражались… Они могут научить такому. А я нет.

– Ясно, – вздохнул лекарь и поднялся. – Спать соберешься – костер землей закидай. Спокойной ночи.

[ image8 ]

Стоило только уйти от лагеря, как ночь сгустилась непроглядной тьмой, окутала все тропинки и залила тайгу черной краской. В очередной раз промахнувшись мимо тропы, Хагат прекратил всякие попытки на нее попасть, да так и пошел по траве, отмахиваясь от особенно низко висящих веток и собирая штанами росу.

Вскоре между деревьями мелькнули рыжие всполохи, вдалеке послышался треск огня и приглушенные голоса: значит, его спутники готовили ужин и собирались ко сну. Хагат не думал об усталости и шел на зов: невидимая, но очень прочная нить тянула его вглубь леса, вела по тайге наугад, умело обходя все камни, завалы и глубокие трещины. Дар берег охотника от беды, дар же и становился причиной его недолгой жизни.

Когда нить ненадолго ослабла, Хагат остановился, закрыл глаза и, успокоив бешено стучащее сердце, принялся дышать спокойно и размеренно, прислушиваясь к себе. Он словно стоял в самом сердце тайги и сам был тайгой, деревом и землей, скалой и ручьем одновременно. Холод вечных ледников и горных рек соединялся с жаром костра пришлых людей, теплом нагретой солнцем древесной коры, живой сосновой смолы, терпкого, густого запаха хвои и влажной от росы земли. Вместо крови тек по венам алый клюквенный сок. Вместо сердца шевелился в груди драгоценный камень.

Вот и нить. Она появилась внезапно, как и исчезла, как будто он нащупал ее в глубине души и мысленно потянул к себе. Нить ожила. Камень, который звал его, судя по крепкой и сильной связи – большой золотой самородок, обретался где-то рядом; изо всех сил сосредоточившись на направлении нити, мастер почти бегом бросился вперед, раздвигая ветки, спотыкаясь и поскальзываясь на крупных камнях.

Наконец деревья расступились, ночная темнота схлынула в долину, открыв взгляду светлую, серебряную от луны поляну. На всех деревьях вокруг трепыхались от ветра красные и желтые ленточки-чалама, а посреди поляны, окруженная башенками из плоских камней, возвышалась небольшая, но очень изящная стройная ступа. Ее навершие блестело золотом, но не эта остроконечная пика была причиной такого сильного зова камня. Немного поразмыслив, мастер опустился на колени перед ступой. Сложил руки лодочкой, прикоснулся сперва ко лбу, затем к животу, и низко поклонился безмолвному белоснежному камню.

Камень не отозвался, и нить оборвалась. Из глубины тайги потянуло ветром, отчего зашуршали, колыхаясь, цветные ленты, и где-то крикнула спросонья ночная птица. Мастер поклонился вновь, коснувшись лбом земли, и замер, вновь прислушиваясь к собственным ощущениям. Нить, что все это время вела его к золотому самородку, натянулась до предела и лопнула. Луна вышла из-за облаков, освещая золотое навершие и ободок вокруг белого камня, и на золотой поверхности Хагат прочитал выгравированные на древнем языке слова.

“Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит”. [12]

Мастер сразу же подумал, что слова неплохо бы показать Миргену. Тайны склонны исчезать, не дождавшись утра.

_____________________

[1] Цампа – поджаренная ячменная мука, встречается в непало-тибетской кухне. Из нее делают хлеб, кашу, одноименное горячее блюдо.

Предусмотрительно оставив девушек в шатре под присмотром Аюра, Мирген взял с собой Панга, чтобы он не натворил чего-нибудь, оставшись в одиночестве. Мастер Хагат был так взволнован и так торопил их, что через тайгу лезли почти напрямик, всеми мыслимыми и немыслимыми частями тела застревая в буреломе и скрытых под мягким мхом ямами. Дело шло уже за полночь, и луна, полноправно вступив в свою пору, светила так ярко, что от холодного серебристого света трава под ногами казалась усыпанной драгоценностями в каплях росы.

Нить зова вела мастера безошибочно; вскоре мужчины вышли на замеченную им поляну и остановились, не без удивления рассматривая молельную ступу: это была не могила, потому как на могиле, скорее всего, оставили бы имя того, чья урна с прахом там покоится, либо не написали бы ничего вовсе; изречение, выбитое на сияющем золотом окаймлении, больше походило на один из цзин [13], чем на памятную табличку.

Мастер почтительно поклонился, сложив руки лодочкой, и все повторили за ним. Мирген благоговейно прикоснулся сложенными руками ко лбу, потом к груди, обошел изящный белый корпус, задумчиво разглядывая древние письмена. Народы, которые жили здесь раньше, пользовались исключительно странными буквами, которые напоминали то ли рисунки, то ли строгую, ровную вязь. Аюр пытался научить своего лучшего друга читать, но Мирген постоянно пропадал то с отцом, то на охоте, а когда они с сестрой остались одни – было уже совсем не до грамоты. Стыд шевельнулся где-то в глубине души.

– Зря мы Аюра в шатре оставили, – пробормотал охотник, задумчиво почесав в затылке. – Что тут написано?

– Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит, – прочитал мастер Хагат. Его спутники переглянулись с уважением, а он продолжал: – Это цзин о войне. Великий дух Тэнгэр оставил людям восемь цзин, и раньше их было принято оставлять в памятном месте. Здесь была либо страшная битва, либо жестокое убийство. Очень, очень давно, – тихо добавил он, помолчав и прислушавшись к собственным ощущениям. Добрые камни отзывались мягким теплом, злые – болью и холодом. Здесь камни казались холодными, острыми, чужими – значит, ничего доброго от них ждать не приходилось, но предупреждение – еще не нападение.