“Помоги мне, пожалуйста!”

Окунувшись еще раз, он глотнул воды, закашлялся, захлебываясь. Солнце сверкнуло над головой, позолотило подводный мрак. Течение грохотало о камни слева, и этот шум водопада был уже совсем близко. Задыхаясь от горечи в горле, Аюр зажмурился, чтобы не смотреть, как река с грохотом падает вниз, разбиваясь на тысячи серебряных брызг. Так странно и глупо было умирать, не прожив и трех десятков лет.

“Помоги, прошу!”

Волна подхватила его и с силой швырнула на камни.

И помчалась дальше, рухнув вниз со страшной высоты.

________________________

[1] Рогатый корень – имбирь. Название пришло из санскрита.

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Когда Сангья позвал на помощь, я сразу подумал, что здесь что-то не то: раненые обыкновенно бегут из плена или скрываются от погони, и хотя Великое Небо принимает всех под своим покровом, мы, люди, еще не научились такой милости; обман других – тяжелый проступок, обман себя – не менее тяжелый грех, и я нес этот грех вопреки собственной воле, зная, что лживым гостеприимством приношу вред не гостям, а самому себе. Гостям-то что… переждут бурю и уйдут. А мне куда тяжелее жить с гневом и досадой. Поэтому я решил избавиться и от этих страданий тоже.

Подойдя на зов моего маленького ученика, я увидел, что рядом с ним на холодных, уже снова заметенных снегом камнях лежит молодой человек. Он уже успел повернуться на спину, и стало ясно, что ему не больше тридцати весен: юное, почти не тронутое щетиной лицо, отмеченное серовато-коричневым горным загаром, изорванная, истрепанная одежда, окровавленные руки и обмотки на ногах.

Три тысячи ступеней он прошел босиком.

Я подал ему руку.

– Амитофо, – сказал негромко, наклонив голову. Юноша растерянно взглянул на меня и на мою руку, но почему-то не посмел ее принять – только поднялся на колени и склонился в куда более почтительном приветствии. Тогда я положил ладонь ему на плечо, и лишь после этого он поднялся, глядя на меня робко и с благоговением.

– Простите, – сказал он, смущенно улыбнувшись уголком губ. – Я два дня ничего не ел и почти не спал…

Кроме как дать ему отдохнуть, мы не могли сделать ничего лучше. Мой старший ученик, целитель Ананда [1], осмотрел его и пришел к выводу, что телесные повреждения есть, но не слишком тяжелые: он голодал несколько дней, после купания в ледяной воде одолела простуда, а еще около пяти дней назад сильно ударился головой. Все это можно вылечить хорошим сном, горячей водой и пищей. Ананда приготовил для него травяные и ягодные отвары, теплую и сухую одежду – монашеские шаровары, простую рубашку и шафрановую самгхати, и наш гость с удовольствием слился с толпой.

Отдав паренька на попечение ученикам, я прошел в чагуань – комнату, специально выстроенную для чайных церемоний. Сюда мог зайти всякий, но здесь же действовало негласное правило: если комната занята – не входи, дождись. В основном, конечно, этой возможностью злоупотреблял я. И Сангья, который, в отличие от медитаций и молитв, не пропустил почти ни одной моей церемонии.

Белый чай с красивым, поэтичным именем “Сияние лунного света” [2], легче всего умел разговорить незнакомца. Об этом мало кто знал, а определять чай на вкус и аромат тоже умели немногие, и этим я тоже злоупотреблял, предлагая белый чай тем, кто, по моему мнению, слишком много скрывал. Особенно гостям. Особенно – таким неожиданным. Легкий желтоватый оттенок и долгое древесно-горьковатое послевкусие располагало к долгой и тихой беседе.

Когда юный незнакомец, умытый, переодетый и даже с легким румянцем на осунувшемся загорелом лице, вошел в сопровождении Ананды и Сангья и поклонился у порога, я наклонил голову в ответ и жестом предложил ему пройти. Ананда намек понял, Сангья сделал вид, что нет, и так передо мной вновь оказалось двое. Стоило отдать моему названому сыну должное: молчать и слушать он умел.

– Кто ты такой?

– Лекарь из степного стана. Меня зовут Аюр.

– Жизнь, – ответил я, вспомнив книги. – “Аюр” на древнем языке означает “жизнь” [3]. Кто дал тебе имя?

– Мама, – юноша смущенно улыбнулся. – До меня у них с отцом были дети. Но никто не дожил и до пяти лет. Потеряв третьего ребенка, они решили таким образом защитить меня.

– Как ты дошел сюда?

– Мне помогали, – тихо ответил он, опустив взгляд, и я сразу понял, что речь шла не о людях. – У меня к вам очень важная просьба. Но не знаю, согласитесь ли вы…

– Ты шел сюда много дней. Не единожды мог погибнуть. Если бы не было надежды, ты бы не добрался.

– Тоже правда, – усмехнулся он. – Мои друзья в плену у гийнханцев. Теперь я и не знаю, живы ли они. Я надеялся, что вы сможете помочь, но…

– Но вместо огромного монастыря с тайнами древних книг и волшебной силой чудесных воинов ты увидел одного учителя и десяток учеников?

Аюр не ответил, но по опущенному взгляду и легкому смущенному румянцу я все прекрасно понял. В этом была наша слабость, но и в этом же сила. Нас было немного; когда мы только пришли сюда, скрываясь от страданий между небом и землей, здесь не было и этого: монастырь – жилое здание, два молельных дома и три храма – мы выстроили сами, таская камни с перевала, делая краску, выпиливая из того же камня и дерева статуи Генерала, Девы и Великого духа Тэнгэра. Со временем здесь стало хорошо и красиво, пришли ученики, монастырь стал не просто священным местом, а домом – домом для всех нас, потерявших свой дом на земле. Я не знал, откуда берутся легенды, но людям свойственно превращать в сказку все то, что они не могут постичь, а так как до монастыря мало кто добирался – он и сделался своеобразной горной легендой. Люди-птицы с желтыми крыльями.

Прозрачный чай, слегка позолоченный тусклыми лучами холодного горного солнца, с легким плеском проливался из белоснежной гайвани [15] сначала на макушку чайного божка, потом, еще раз обданный кипятком, – на доску из темного дерева и только после этого – в пиалы. Нетерпеливый Сангья сразу же схватил свою и обжегся, Аюр принял угощение с поклоном и двумя руками, как полагается. Мне нравилось, что он знает обычаи. Знакомый с традициями человек всегда сойдет за своего, даже если не знает местного наречия или говорит с резким, отрывистым акцентом чужака.

Я был не против ему помочь, но лишь в том случае, если он не только попросит помощи, но и вникнет в нее. Иными словами, пройдет по тому же пути, по которому предлагает пойти нам.

– На что ты готов ради своих друзей?

Он открыл было рот, чтобы ответить, и я знал, что он скажет.

– Только не говори, что на все.

– Нет. Не знаю, – проговорил он тихо и уткнулся в пиалу, боясь, что смущение выдаст его неуверенность. – Готов ли я отдать свою жизнь ради чьей-то другой. Но я сделаю все, что смогу, чтобы мы все остались живы.

Мне понравился его ответ.

[ image11 ]

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Это был уже второй гость за столь недолгое время, и, пока никто не видел, я даже поставил целых восемь благовоний перед божественными покровителями за то, чтобы чужаки не принесли беды. Они оба вызывали доверие, но, вопреки небесным заветам, я совсем разучился доверять людям, и тем более, когда эти люди сами находили монастырь и могли до него дойти.

Это была не редкость, что у наших ворот кто-нибудь падал без сил. Но этот человек, пришедший немногим позже после того, как я отпустил нового знакомого отдыхать с дороги и общаться с учениками, не занятыми корой и медитацией, выглядел намного сильнее и крепче. Он был немолод, но и не стар еще, с проседью в иссиня-черных волосах и проблесками раннего, преждевременного серебра в короткой и узкой черной бородке, но вокруг его глаз разбегались лучики морщинок, а руки – такие руки я видел только у сильных людей, привыкших либо к земле, либо к оружию. Судя по въевшейся в кожу земле и широким мозолям на ладонях, этот человек знал и то, и другое, однако и нашу веру, не предполагающую оружия, он тоже знал: войдя, поклонился сначала Сангья, который открыл ворота, потом – мне, когда мы с ним пересеклись первым взглядом.