Ринат долго еще сидел у постели мальчика-шамана, пока Тамара не заглянула и не позвала его. Он задернул холщовую занавеску и сел на узкий топчан у очага, вытянул ноги.

– Я понимаю, тебе этого не хватало, – мягко улыбнулась Тамара. – Но сейчас выспаться и отдохнуть тебе нужнее.

Ринат послушно прилег, укрывшись своей же штормовкой, и Тамара юркнула ему под руку – греться. Он обнял ее, уже по привычке, притянул к своей груди и зарылся носом в мягкие шоколадные локоны. Она пристроилась головой там, где сердце, прикоснулась ладонью. Чем ближе к осени и к самым высоким вершинам, тем дольше и холоднее становились ночи, и выпадала крупная роса, и по утрам под ногами хрустел иней. В маленькое окно избы шамана сквозь сдвинутую ветром занавеску заглядывал острый снежный пик Генерала.

Тамара быстро уснула, прижавшись к охотнику, а он долго лежал без сна и задумчиво изучал трещинки на бревенчатом потолке. Вдали от людей, от дурных, опасных камней ему было очень хорошо и спокойно. Привычный зов и манящее чувство, требующее бросить все и заняться новыми шурфами прямо здесь и сейчас, конечно, преследовало его на местах крупных, хороших месторождений, но он давно научился не отвлекаться от собственной цели и собирал камни только тогда, когда на это было время.

В ту ночь его впервые посетила мысль – что, если остаться здесь, в Салхитай-Газар, даже если он найдет горное сердце и вернет чувства всем, кто их потерял, и себе в том числе? В городе он был чужаком, изгоем, а здесь – давно и прочно стал своим. Здесь были друзья – семья ювелира Марджани, старик Даши-Батар, теперь и юный шаман, который открыл им Небесные ворота. Тамара тоже смогла приехать в горы, несмотря на то, что так не любила их, и тоже казалась здесь своей – из головы не выходил ее танец во время ритуала, и то, как ее манили реки и озера, и даже то, как быстро ее приняли и полюбили пхади. Чужаку не открывают дорогу к сердцу, а она давно перестала быть чужой. Так, может быть, они сумеют начать заново, но по-другому?

Долина Улай-Су. 3200

Я лежал, вытянувшись на твердой широкой лавке, и не шевелился, чтобы не разбудить тебя. Мы оба уже забыли, что может быть так хорошо: напряжение, непростая дорога, постоянные страхи и догадки утомили нас обоих до предела, а здесь, в маленьком таежном доме, надежно скрытом от чужих глаз и отделенном от внешнего мира большой и мощной рекой, мы оба ощущали себя под защитой.

Привычка писать тебе раз в неделю давно сбилась, но я все равно пишу. Рано или поздно ты найдешь эту тетрадь и, может быть, увидишь между строк все то, что я не смог или не успел тебе сказать. Надеюсь, что все-таки смогу, пока еще не станет слишком поздно. Некоторые ошибки даются нам не для того, чтобы их исправить, а для того, чтобы не повторять. Я не стал хорошим отцом для Мити, и мальчику-шаману отца заменить не смогу, но что-то внутри меня заставляет о нем позаботиться, как бы он ни храбрился и как бы ни старался казаться взрослым. И противиться этому я не могу – хотя зову камня сопротивляться научился. Дар можно контролировать. Просто нужно очень много сил. Сил – и воли.

Ты танцевала, сливаясь с пламенем, как будто твои ноги отрывались от земли, а я не мог отвести взгляда. Пение варгана уводило меня в транс, я не чувствовал ни жара от разлетающихся искр, ни холода от близкой реки, только слышал низкий, утробный звук инструмента, гулкое эхо бубна и треск поленьев. В огне то и дело взлетали знакомые и незнакомые образы: лица на фоне гор, те, кто умер, оставив меня, те, кто погиб по моей вине. Отец рассказывал мне, что близкими люди бывают не только по крови, но и по душе – это значит, что душа одного человека всегда найдет того, кто ей нужен, из любой точки мира потянется к нему и однажды коснется. А я со временем понял, что это гораздо сложнее, чем просто желание быть хотя бы с кем-то: только настоящая любовь способна пройти сквозь время, запреты и обязательства.

Да, у нас есть души, но есть и судьбы, которые сплетены задолго до того, как мы придем в этот мир. Душу можно заставить молчать, можно обменять на черствость и холодность, но с судьбой не поспоришь, и рано или поздно именно ее нить приведет тебя туда, где ты нужен. Заставит сделать то, чего ты от себя не ожидаешь. И, как бы я ни ошибался раньше, теперь понимаю – здесь и сейчас все правильно. Если в гору идти трудно – значит, ты на верном пути.

Грохот и звон разорвали звонкую утреннюю тишину. Ринат проснулся от того, что в лицо ему брызнули осколки стекла, и, инстинктивно дернувшись в сторону, закрыл собой Тамару. Впрочем, ей тоже было уже не до сна: выпрямившись, она протерла лицо сухими холодными ладонями и встревоженно оглянулась:

– Что там?

– Сейчас посмотрю, – Ринат сунул ноги в кроссовки. В них было труднее ходить по горам, чем в ботинках, но с ботинками пришлось попрощаться на Хрустальном кольце.

– Не ходи, – Тамара вцепилась в его рукав. В ее широко распахнутых глазах плескался необъяснимый страх. За стеной слышались приглушенные голоса, хруст веток и камней, и обостренные чувства Рината уловили два женских голоса и сколько-то еще мужских, до смешного знакомых. Он мягко и ласково опустил руку Тамары и, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

– Разбуди Суэра. Сидите тихо. Я сейчас.

Тамара кивнула и проводила его молча, только тревожно и испуганно глядя вслед. Как только он дошел до двери, она неслышно проскользнула в комнату маленького хозяина дома, и Ринат услышал, как она шепотом зовет его. Нащупав в кармане нож ювелира, он незаметно раскрыл его и сжал рукоятку. Пора.

Рассвет только занимался, и небо было еще лиловым. По ногам проскользнул колючий холод: ранним утром на камнях и траве сверкал тонкий слой намерзшего за ночь инея. За привычным шумом реки чуткий слух охотника уловил чужеродные звуки, не привычные лесу.

В спину ткнулось холодное дуло винтовки, и он почувствовал, что окружен. Четверо мужчин, одетых в серые и зеленые ветровки и брюки, шагнули со всех сторон из туманной дымки, что окутывала лес. В том, кто стоял прямо напротив, он без труда узнал торговца камнями, Валерия, что нашел его в Хой-Готоле и едва не убил Тамару. Безжизненные серые глаза равнодушно скользнули по высокой, статной фигуре охотника.

Из-за спины ювелира вышла Милана, и Ринат нахмурился, заметив, как она изменилась. Исчезли мягкие лисьи глаза, уступив место надменному взгляду, пухлые обветренные губы были насмешливо поджаты, буйные рыжие кудри собраны в высокий пучок – только пестрый платок остался неизменным, но казалось, что она сумела изменить даже облик, из юной наивной девчонки превратившись в себя настоящую. Даже седая женщина в строгой черной водолазке не казалась такой надменной и холодной, как она.

Руки больно заломили за спину, с силой толкнули вперед – он упал на колени, но, как ни странно, не почувствовал удара о камни, будто не рухнул с высоты своего роста, а опустился в мягкий и сырой мох. Прицел винтовки ощущался на затылке. Забывшись и ненадолго подумав о возможном счастье и покое, он стал слишком легкой мишенью.

Милана смерила его презрительным взглядом. Хотела отойти, но, неожиданно развернувшись, с размаху ударила его по щеке – он прикусил губу, и в рот хлынула кровь с неприятным железным привкусом.

– Это тебе за сгоревший лагерь, – тихо сказала она и, замахнувшись, ударила снова. Ринат только нахмурился и несколько раз моргнул от того, как потемнело в глазах.

– А это за то, что не держишь обещания, – усмехнулась Милана. – К счастью, мы справились и без тебя. Ну… почти справились. Ты так расхваливал этот мир, эти горы и людей, а на самом деле и это яблочко оказалось гнилое. Как обидно разочаровываться в том, во что верил всю жизнь, правда?

– Поверь, ты меня не удивила, – спокойно ответил Ринат. – Я знаю, что деньги решают если не все, то очень многое. И то, что нам кажется черно-белым, на самом деле куда сложнее. Не все охотники – бесчувственные камни. Не все люди с душой умеют ею пользоваться. Иногда нужна даже не она. А кое-что более глубокое, что не зависит от того, охотник ты или простой человек. Это…