– Что он сделал?

– Поклонился, – в его голосе снова промелькнуло изумление, будто тот случай удивлял его до сих пор. – Он поклонился мне и сказал, что это была самая большая любовь, которую я только мог им дать.

– Нужна и вправду очень большая любовь, чтобы сделать невозможное.

– И с тобой произошло то же самое, – негромко добавил он, помолчав.

– Со мной? – удивилась она.

– С нами обоими. Когда я впервые увидел тебя, там, на горной дороге, то не смог пройти мимо. А потом… ты осталась со мной рядом, потому что тебе нужна была защита, а я мог тебя защитить. Но ты сама давала мне очень многое. Ты позволила мне снова о ком-то заботиться, беспокоиться. Ждать вечера, чтобы увидеть. Ждать утра, чтобы увидеть снова. И снова почувствовать себя живым. Ты дала мне вторую жизнь, птичка. И кто еще из нас остался в долгу?

Он усмехнулся. Она обернулась; в золотистом вечернем сумраке и тихом мерцании звезд ее глаза сверкали ярче его драгоценных камней.

– Не стоит, – тихо произнесла она, взяла его за руки и почувствовала, как ласковой нежностью отзываются его ладони на ее прикосновение. – Ты сделал то, что сделал, потому что так велело твое сердце. Я не ждала любви… и ты не ждал благодарности.

– О нас ходят разные слухи. То, что ты, такая юная и красивая, и я… а ведь между нами столько лет, сколько сейчас моей дочери. Не боишься, что в них есть доля правды?

Она помолчала. Натянула на палец вьющуюся рыжую прядь. А потом подняла глаза и тихо сказала:

– Так пускай станут правдой.

Еще мгновение он смотрел на нее, боясь поверить и все-таки веря, а потом наклонился и поцеловал – так осторожно и бережно, будто впервые в жизни прикасался к женщине. Она прикоснулась к его груди, отвечая на поцелуй мягко и ласково, вытянула из прически деревянную палочку, и дивный огненный водопад окутал всю ее стройную фигурку до пояса. Ему даже на миг показалось, что он обожжется, но густые локоны цвета сверкающей меди скользили сквозь пальцы прохладным шелком и струились по ее спине пылающим водопадом.

– Ты уверена? – спросил он. – Я не вынесу чувства вины перед тобой.

Вместо ответа она снова прильнула к его губам поцелуем, далеким от невинной благодарности. Подхватив ее на руки, он задул все свечи, кроме одной, и длинные тени на бамбуковых стенах сплелись в единый ночной покров.

В старом доме пахло дорожной пылью, полынью и пеплом. Простое льняное платье оставило на складках воспоминания о сильных и нежных руках, что долго не могли справиться с замысловатым узелком на поясе, обнаженная спина утонула в мягких шкурах, что заменяли постель. Он сам расстегнул пуговку на рубашке, все остальное позволяя ей сделать самой, и, ощущая, как мнется в руках мягкая ткань, теплая от чужого тела, она любовалась его неловкостью, скованностью, словно он впервые видел женщину так близко, рядом с собой.

Однако, несмотря на давно ослабшие чувства, руки помнили все прекрасно. Жесткие и теплые ладони касались ее тела так нежно и бережно, словно боялись поломать, он любовался каждым изгибом, каждой золотистой веснушкой, которые щедро рассыпались по ее бледной коже. Он опустился напротив и, притянув ее к себе, принялся целовать острые ключицы, словно разлет крыльев у больших птиц, ямочку между ними, напряженную шею и узкие плечи, точно так же усеянные веснушками. Его сухие обветренные губы словно рассыпали по ее коже искры – так было тепло и в то же время волнительно.

От того, как резко исчезло и рассыпалось тысячей звезд сковавшее все тело напряжение, она слабо вскрикнула и крепко сжала его руки. Сердце рванулось и прыгнуло прочь, билось птицей в клетке, ломая ребра изнутри, и не хватало дыхания, и еще никогда в жизни ей так не хотелось жить.

– Больно? – испугался он, но она молча помотала головой. Не было слов, не было сил говорить.

Она точно знала: сердце могло забывать о любви, но тело все помнило и так. И если он хотел это остановить, поспорить с природой и вырвать у судьбы еще несколько лет драгоценного, выстраданного счастья, то его желание было единственным, что могло бы заставить. Его большое желание – и ее большая нежность. Ведь не обязательно быть сильным все время должен быть только он. Черная и белая половинки священного символа переходят друг в друга, и, когда слабеет и почти исчезает одна – вторая становится ярче и сильнее, и поэтому круг никогда не останавливается, и никогда не прекращается на земле жизнь.

Свеча вскоре погасла, фитиль утонул, но глаза успели привыкнуть к темноте, и так только сильнее стали ощущения на кончиках пальцев. Завтра снова будет больно, будет тревожно и страшно, но сегодня, пока не проникли сквозь бамбук лучи горного солнца, – сегодня им будет хорошо.

Они лежали рядом, головой к голове, и жесткие черные пряди путались с мягкими рыжими локонами, и первые лучи рассвета прошли через стены насквозь, выхватив из темноты пыльный воздух, сверкающие заготовки из драгоценных камней, остро отточенные лезвия инструментов. Он лежал с закрытыми глазами, закинув одну руку за голову и сунув в рот сухую травинку, – осторожно выскользнув из-под его расслабленной руки, она натянула платье, заколола волосы деревянной шпилькой, плеснула в лицо холодной водой из ковша. Кончики пальцев приятно немели, помня каждое прикосновение. И губы горели от поцелуев.

Она свернулась клубочком рядом с ним и еще долго смотрела, как травинка щекочет жесткие усы щеточкой, как солнце золотит светлые выгоревшие ресницы. Стояла такая тишина, что не было слышно даже размеренного дыхания; она ненароком шмыгнула носом, вытирая мокрую дорожку со щеки, и он сразу же проснулся. Протер лицо холодными ладонями, щурясь от проникшего в щели солнца, и приподнялся на локте:

– Ты плачешь? – в его мягком хрипловатом голосе послышалась неподдельная тревога. – Моя хорошая!..

Она хотела сказать, что все в порядке, что это случайно и вообще у нее просто от сухой травы засвербило в носу, но слова застряли колючим комом в горле, когда он обнял ее и крепко прижал к себе. Уткнувшись ему в грудь, она всхлипнула и разрыдалась, прикусывая губы и задыхаясь от слез. Цепляясь за его руки, так нежно и бережно обнимающие ее, она думала только о том, как счастливы они сегодня и как мало им отмерено этого хрупкого счастья и обманчивого покоя. В чужой стране, на чужой земле, два одиноких сердца бились друг другу в такт, но надолго ли?

Он мягко отстранился. Взяв ее за подбородок, приподнял кверху заплаканное лицо и тыльной стороной ладони принялся стирать мокрые дорожки с ее щек. Поцеловал по очереди уголки глаз, где рождались слезы, заправил за ухо рыжие пряди, прилипшие к мокрым щекам.

– Ты жалеешь? – тихо спросил он.

– Нет, – она улыбнулась сквозь слезы и сплела его пальцы со своими. – Совсем нет.

– Тебе стыдно, да?

– За любовь не должно быть стыдно, – снова улыбнулась она.

– Что-то не так?

– Я просто… – не сдержавшись, она снова всхлипнула и тут же размазала по щекам непрошеные слезы. – Я подумала… как мало нам надо для счастья, и как мало самого счастья.

Он не хотел ни считать время, ни думать о нем. И до тех пор, пока еще билось сердце, пока оно окончательно не стало камнем, он думал только о том, чтобы подольше тянулось это мгновение бережной, теплой и смущенной нежности – даже если это станет последним, что он почувствует.

[ image17 ]

Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо – холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.