Ханские дозорные проводили мастера в одну из юрт, где и без него было немного места: там ютились люди, оставшиеся без собственного жилья, и во всем стане подобных временных пристанищ оказалось достаточно. После набегов выжившие уходили из сгоревших сел и сперва нанимались работать за еду: пасти чужой скот, смотреть за детьми, ткать ковры и ходить за чужими лошадьми, а потом искали место, чтобы отстроить новый дом. Правда, нужда была у всех и платили мало, поэтому в работники уходили все на более и более долгое время.

В большой юрте оказалось людно и шумно. Дымил очаг, пахло конским потом, шерстью, жареным мясом и соленым сыром, вокруг громко разговаривали, смеялись чьи-то дети. Под одной крышей собралось две или три семьи, и пришлый мастер был здесь чужим. На него смотрели недоверчиво и не очень-то радушно, но он поприветствовал всех обитателей жилища одинаково ровно и дружелюбно и сбросил узелок с вещами у тканевой стены, поближе к теплому очагу.

После долгой дороги по холодным, вымерзающим к осени горам и непростых разговоров то с дозорными, то с правителями больше всего мастеру хотелось поесть и поспать. С первым было не так-то просто: дом был общий, а значит, и еда общая, и чтобы поесть, надо было что-то вкладывать в общий котел, не дичь, так деньги или что-нибудь полезное для хозяйства. Пока что он не мог ничего предложить, кроме камней, которые для хозяйства полезны только в знающих руках, поэтому выбрал второе. Устроившись поудобнее с узелком под головой, он накрылся собственным жилетом и прикрыл глаза.

Времени прошло немного; даже провалиться в сон он не успел, как чья-то рука мягко тронула за плечо, словно не пытаясь разбудить, а проверяя, спит он или нет. Долгие дни близкой опасности приучили просыпаться мгновенно, соображать быстро и двигаться бесшумно – мастер мигом открыл глаза и перехватил руку рядом с собой.

– Прости, я не хотел тебя напугать, – напротив него с плошкой риса в руке присел на корточки совсем молоденький парнишка лет четырнадцати в свободной белой рубахе с пуговицами наискосок и с большой деревянной подвеской-оберегом на шее. Узкими глазами-щелочками и непослушными черными вихрами он отдаленно был похож на Миргена, и мастер даже протер лицо ладонями, убеждаясь, что ему не привиделось. – Меня зовут Саргал. Я видел, что тебя привели дозорные. Ты, наверно, голоден?

Мальчик протянул ему рис и тонкую сухую лепешку с кусочками сушеного мяса. Самому просить не стоило, но не стоило и отказываться от угощения – мастер поблагодарил и с аппетитом принялся за еду. Мальчик смотрел на него серьезно и испытующе.

– Спасибо тебе большое, – улыбнулся гость и слегка наклонил голову, благодарно сложив ладони. – Ты очень наблюдателен. Меня зовут Хагат.

– Ты охотник, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую, – серьезно заметил Саргал. – Вас, охотников, можно отличить от других людей. У вас очень светлые и умные лица. Как будто вы что-то знаете и молчите.

– Это совсем необязательно, – усмехнулся мастер. – Самые глупые люди могут ходить с самым просветленным выражением на лице.

Мальчик вежливо улыбнулся в ответ на весьма правдивую шутку. Он и сам выглядел умным не по годам: обыкновенно в этом возрасте мальчиков не интересует устройство мира, даже если через пару-тройку лет им предстоит узнать о том, что они – важная его часть. Охотники обыкновенно узнавали о своем даре к восемнадцати годам, когда человеческое тело и разум считались полностью сформировавшимися. Об этом предполагали монахи и лекари.

Саргал сидел рядом, не отводя глаз, и в этом пристальном взгляде было что-то странное: не детское любопытство, а спокойная внимательность, с которой смотрят только старики или те, кто рано повзрослел.

– Ты давно здесь? – спросил Хагат, прожевав последний кусок.

– С рождения, – ответил Саргал. – Я никогда не уходил из степи. А здесь не живу, но помогаю. Я лекарь. Но мне всегда хотелось увидеть горы. Говорят, они касаются неба.

– Кажется, что касаются, – согласился мастер. – Я как раз пришел оттуда. Сейчас там холодно и ветрено, но красиво. Очень красиво.

– А люди там какие?

Хагат помолчал, вспоминая: Панг с его тяжелыми руками и добрым сердцем, командир Церинг, которому надоела вражда. Он совсем не знал их толком, но и судить было не ему, поэтому он ответил просто:

– Разные. Как и везде… Есть хорошие, есть и… те, кто не знают, что они хорошие. Но в основном они так же, как и мы, просто устали от войны.

– У нас тоже устали. Все устали, – вздохнул Саргал. – Мне говорят, что когда я подрасту, тоже пойду на войну, а мне не хочется. Я умею лечить людей, а не убивать… Две луны назад мама рожала братика. А прошлой луной во время набега убили нашего отца. Отнять жизнь легко, а вот дать – трудно.

Он с тоской посмотрел в сторону соседей, которые не обращали внимания на чужака и мальчишку-подростка. Они занимались своими делами: ели, молчали, шутили и смеялись, женщина укачивала ребенка, мужчина проверял на остроту нож, зажав коленями точильный камень, две девочки лет десяти примеряли бусы и хихикали, кривляясь перед друг дружкой. Хагат давно разучился тосковать и жалеть, но что-то грустное и теплое шевельнулось в груди, когда, глядя на мальчишку из чужого стана, он вспомнил Аюра – тоже лекаря, тоже в какой-то мере изгоя, на которого свои посматривали косо за удивительные способности и не принимали, обращаясь лишь тогда, когда нужна была помощь. Аюр был добрым. Он помогал всем, независимо от статуса и прошлых отношений. Он умел забывать, и способность забывать, прощать и не ворошить при удобном случае казалась истинной добродетелью среди тех, в чьих душах жила память о временах кровной мести, расправы за малейшую ошибку.

Аюр был добрым, если война его и касалась, то проходила стороной. Он лечил раненых и помогал тем, кому требовалась помощь и забота, сам тоже носил нож на поясе и прекрасно стрелял из лука, но никогда его оружие не было направлено против людей. Тогда, в доме в Сайгуте, мастер хорошо помнил: он не сражался. Он защищал… И даже то, что он выхватил нож, заступившись за Айрату, совсем не означало, что он мог бы и в самом деле ударить этим ножом человека, пусть даже врага. Напугать, отогнать. Но не ударить.

Хорошо ли это было? Кто знает… Аюр был добрым, а добрые долго не живут.

Щемящая грусть шевельнулась в сердце. Шевельнулась – и вновь ушла на глубину, туда, где были запрятаны последние крупицы всех чувств и памяти. Пока ты жив, надо думать о живых, о тех, кому еще можно помочь.

– Тебе вовсе не обязательно быть воином, – проговорил мастер задумчиво. – На войне нужны и те, кто не бросается грудью на копья. И пожалуй, они даже нужнее, ведь без них не останется тех, кто может сражаться.

Саргал серьезно взглянул на него, и в его взгляде Хагат прочитал благодарность. Может быть, он и не сказал мальчику чего-то совершенно нового, о чем он и сам не догадывался, но иногда мысль становится действием, если озвучить ее вслух.

– Ты очень хорошо говоришь, – улыбнулся Саргал. – Мне нравится… Пойдем, я тебе кое-что покажу. Ты ведь не был в нашем стане?

Они вышли из юрты в синеву вечереющего неба. Солнце уже село, но закат еще горел багровым, и в этом свете степь казалась бескрайним морем черной травы, по которому плыли редкие огоньки костров. У привязи тихо ржали лошади, где-то плакал ребенок, женский голос вдалеке пел протяжную, тоскливую песню. Мастер шел и вспоминал, как пела Зурха, успокаивая огромного и страшного зверя, и как тот послушно улегся на траву, как покорный котенок. Что-то было в женской песне чарующее, древнее, дикое.

Саргал вел его через засыпающий лагерь, мимо притихших юрт, мимо загонов с дремлющим скотом, мимо костров, у которых сидели воины: кто чистил оружие, кто с аппетитом наворачивал горячую похлебку, а кто просто молчал, замерев и глядя на красное солнце, тающее в синем тумане. На них оглядывались, но не окликали – видно, мальчика здесь знали и доверяли ему. Они вышли за пределы лагеря, поднялись на высокий холм, откуда открывался вид, как с ладони великана.