Я потряс ногами, прогоняя тупую боль, и уже собирался повторить эксперимент, когда взгляд зацепился за воду внизу.

Гладь тёмно-синяя, спокойная, но в глубине что-то шевелилось. Силуэты, крупные, слишком крупные. От них будто тянуло холодом, хотя ветер был тёплый.

Я застыл, вглядываясь вниз. Щупальцы ли это? Хвосты? Или мне кажется?

Нет, не кажется.

Холодок пробежал по спине, и я тут же отогнал мысль о проверке.

— Ну вас к чёрту, — пробормотал я. — Вы там плавайте, а я сверху обойду.

Поднял новые платформы, уводя себя чуть в сторону, дальше от подозрительных теней.

И внутри мелькнула мысль: магия — это ведь не только пушки и щиты. Иногда лучше просто не связываться.

Я набросал перед собой ещё одну платформу, потом ещё — и вдруг понял, что можно двигаться быстрее.

Платформа — рывок — следующая платформа.

Ступень за ступенью я продвигался вперёд, и чем лучше ловил ритм, тем меньше сил тратилось.

Сначала всё выглядело коряво: то в сторону заносило, то щит под ногой рушился раньше времени. Но постепенно я вошёл во вкус.

Рывок, опора, прыжок. Снова рывок, снова опора.

Вода внизу отдалялась, будто я взбирался по невидимой лестнице прямо в небо.

И с каждой новой ступенью внутри росло странное чувство свободы. Будто я наконец-то сорвал стоп-кран, что сдерживал меня всё это время.

— Вот он, новый уровень… — пробормотал я, едва сдерживая ухмылку.

Но стоило замедлиться, как радость сменилась тревогой: впереди, сквозь легкую дымку, показался берег.

Тёмная полоса суши на горизонте.

Я замер, глядя туда.

В груди закололо — и радость, и тревога вперемешку.

«Сил стало больше, — подумал я. — Но и испытаний, похоже, прибавится».

Платформа качнулась под ногами, и я крепче сжал рукоять клинка.

«Я сам себя сдерживал. Если сложить десятки мелочей — выйдет сила. Главное, что не слишком поздно понял. Надеюсь, что ещё не поздно».

Интерлюдия. Материк.

Серое марево стелилось над равниной, закрывая горизонт. Там, где недавно тянулись деревни и поля, теперь клубился дым — чёрные столбы поднимались в небо, будто костры великанов. Воздух горчил, глаза резало, даже стены города пропитались запахом гари.

У стен крепости сгущался туман. Сначала он казался обычным утренним паром, но в его завихрениях проступали тени — вытянутые фигуры, иногда слишком высокие, иногда слишком широкие, чтобы быть человеческими. Они стояли неподвижно, словно ждали знака, и от этого ожидания веяло холодом.

С башен города тревожно били в колокола. Гул металла расползался по улочкам, заглушая кашель и крики детей. Он не призвал к оружию — он предупреждал: беда у ворот.

Звон колоколов согнал людей на улицы. Одни бежали к стенам — с вёдрами, факелами, кто-то тащил старые копья или просто палки. Другие, наоборот, искали тёмные углы и подвалы, надеясь отсидеться.

— Опять они… — прошептал кто-то в толпе.

— Сколько ещё выстоим? — отозвался другой голос, глухой, будто сам себе.

Лица людей были одинаковы: бледные, усталые, без искры надежды. Для них это не первая тревога. Но каждый раз, когда туман приходил к стенам, казалось, что сил сопротивляться остаётся всё меньше.

Улицы наполнились шумом, но в этом шуме слышалось больше страха, чем решимости. Дети тянули родителей за руки, женщины плакали, мужчины молчали и не поднимали глаз.

На стенах уже собирались воины, и весь город тянулся туда взглядами, словно в поисках ответа — а стоит ли вообще ждать защиты?

На зубцах стены толпились воины. Доспехи у многих были потрёпаны, кольчуги проржавели, мечи и копья давно не знали настоящей кузни. Луки натянуты, стрелы дрожали в тетивах, но в руках чувствовалась усталость.

Командиры ходили вдоль рядов, выкрикивали приказы — но их голоса звучали глухо, пусто, словно никто толком не верил в то, что можно удержать натиск.

Солдаты переглядывались, и в этих взглядах не было героизма. Там была только обречённость. Каждый понимал: это не битва за победу. Это отсрочка конца.

Снаружи в белой пелене ещё не было видно врагов, но туман медленно полз к стенам, и сердце каждого сжималось от этого молчаливого наступления.

Внизу, у ворот, несколько жителей, подхватив детей и пожитки, пытались ускользнуть прочь.

За стенами начиналась настоящая толчея.

Женщины, прижимая к груди детей, протискивались к задним воротам. Мужчины в спешке запрягали телеги, кидали на них что попало — узлы с одеждой, мешки с зерном, даже треснувшие горшки.

Крики перемешивались с плачем и лаем собак.

У прохода собралась давка: кто-то падал, кто-то ругался, кто-то отчаянно умолял пропустить вперёд. Солдаты у ворот не пытались остановить беглецов. Наоборот, стояли в стороне, с пустыми лицами, будто рады были, что часть горожан уйдёт и не станет лишним грузом во время осады.

Верхушки башен глядели на всё это с равнодушием камня. Стена оставалась непробиваемой, но в сердцах людей она уже трещала.

Над всей этой суматохой висело ощущение приближения — словно тяжёлая туча наполнялась грозой, но пока не ударила молнией.

Сначала это был только гул.

Низкий, глухой, будто в глубине тумана кто-то бил в огромный барабан. Потом к нему добавился ритм — тяжёлые шаги, от которых едва заметно дрожала земля.

Разговоры на стенах стихли. Даже дети, что ещё недавно тянулись к матерям с плачем, умолкли. Все смотрели в белёсую пелену, что расползалась у подножья города.

И вот она дрогнула. Из серой пустоты начали выступать фигуры: сперва тени, потом очертания — строй туманников, выстроенный слишком ровно, слишком правильно, чтобы спутать их с дикими.

Ряды множились, будто сама мгла рождала всё новых и новых воинов.

Над стенами царило мёртвое молчание. Никто не крикнул, не выстрелил первым. Казалось, сам город затаил дыхание, готовясь встретить неизбежное.

Тишину прорезал визг.

Первое копьё, сотканное из густой чёрной энергии, вылетело из тумана и ударило в стену. Камень вспыхнул трещинами, пыль осыпалась на землю. За ним полетели десятки других.

Щиты, поднятые магами, дрожали и осыпались искрами, пытаясь удержать напор. Но каждый новый удар выбивал из них силы.

Стена застонала, будто живая, и в ответной какофонии взревели защитники.

Стрелы сорвались с тетив, загудели заклинания. Яркие вспышки рвались в туман, но туманники шли ровно, словно удары их не касались.

Огненные снаряды, ледяные копья, каменные глыбы — всё тонуло в белой пелене, рассеиваясь, не нанося видимого урона.

Атака врагов становилась всё яростнее.

С каждым мигом казалось, что тонкий барьер между ними и стеной вот-вот рухнет, и тогда город накроет сама ночь.

Город вздрогнул.

Огненные шары прорвались через защиту и, визжа, рухнули на крыши домов. Дерево загорелось мгновенно, и над стенами потянулись столбы дыма.

Люди метались по улицам. Одни несли ведра с водой, другие пытались вытаскивать из пламени пожитки.

Крики и плач заглушали приказы командиров. Воины на стенах, ослеплённые дымом, стреляли вслепую в туман, но новые залпы врага всё равно находили цель.

Взрыв прогремел у одного из бастионов. Камень не выдержал, и часть стены обрушилась вниз с грохотом, утянув за собой людей и балки укреплений. Пыль встала облаком, и в нём тонули крики раненых.

Командиры надрывали голоса, пытаясь восстановить порядок, но слова тонули в общем гуле.

Казалось, что город рушится сам по себе, а враги лишь подталкивают его к гибели.

В подвалах и дворах шёпот звучал громче ударов вражеских копий.

«Император бросил нас», — тихо говорил один, прижимая к себе ребёнка.

«Никто не придёт», — вторил другой.

Где-то у колодца кто-то выкрикнул: «Сдаёмся! Хоть останемся живы!» — и эти слова подхватили несколько голосов. Но тут же раздались яростные возгласы:

«Твари не знают пощады! Они всех режут, даже тех, кто сдаётся!»