Разве способен на заботу и на любовь человек без сердца? Или тщательное соблюдение привычки, чтобы не сделать больно близким – это тоже своеобразная забота?

В носу предательски защипало, и она запрокинула голову, чтобы не плакать, помня о том, что ожог на щеке еще не до конца зажил и от слез станет еще больнее. Зурха с теплотой погладила ее по плечу, без лишних слов сочувствуя ее памяти.

– Не грусти, – тихо проговорила она. – Вы непременно встретитесь. Когда я с ним рассталась, он был жив и здоров. И каждый день вспоминал тебя. Вас обоих…

Поспешно загнав слезы обратно, Айрата вновь посмотрела на подругу и улыбнулась чуть натянуто. Воспоминания не причиняли ей боль; эта боль была совсем другая, такая приходит в отчаянии и нередко идет рука об руку с надеждой.

– Можно я тебе задам встречный вопрос? – подмигнула Зурха, очевидно, желая ее отвлечь от грустный мыслей. Айрата уже хотела было согласиться, но вдруг совсем рядом зашуршала листва и захрустели ломающиеся ветки. Взвизгнув от неожиданности, Айрата вцепилась в свою спутницу, но Зурха и сама испуганно огляделась по сторонам. Никого… только слышно, как вдалеке переговариваются парни, еще не успевшие уехать далеко, как звенят колокольчики на упряжке яка, как похрапывают отдыхающие кони.

Девушки переглянулись. Звук не повторялся, но и источник его угадать было трудно: в кронах деревьев шумел ветер и пели птицы, где-то неподалеку плескался ручей. Вокруг стояла тишина, но она была живой, осязаемой, наполненной, и тревожному хрусту веток здесь не было места, равно как и тяжелым шагам, явно не принадлежавшим даже самому большому зверю. Айрата выразительно взглянула в сторону оставленных на дороге лошадей, Зурха кивнула, но, как только они, торопясь и поскальзываясь на траве, выбрались из ягодных кустов, как на противоположной стороне ветки вновь затрещали, раздались в стороны, и из-за плотной стены деревьев на дорогу вывалился человек.

Айрата шарахнулась в сторону, Зурха испуганно замерла лицом к лицу с ним, но казалось, что он и сам удивлен такому повороту событий: явно ожидал увидеть кого угодно, только не двух поселянок в платьях и с руками, темными от смородины.

– Девка, – прошептал незнакомец на гийнхане [2], ошалело хлопнув глазами. – Две… – добавил совсем уж растерянно, заметив еще и Айрату. А потом, словно опомнившись, пристально посмотрел на замершую прямо перед ним Зурху и вскинулся:

– Ты!..

И зашатался, повалился плечом на ствол ближайшей березы.

– Мирген! Аюр!

Отбежав от чужака за безопасное расстояние, Айрата заверещала так, будто за ней гналось целое войско горцев.

– Мирген! На помощь!

Тишина, наполненная журчанием ручья, птичьим свистом и шелестом крыльев таежного ветра, мгновенно исчезла в гулком топоте копыт и встревоженных голосах. В пару мгновений Мирген с другом вернулись обратно, услышав крики, на дороге взметнулась облако пыли, и парни спрыгнули прямо на ходу.

– Что случилось? Чего кричишь? – Мирген схватил сестру в охапку, и она прильнула к нему, бледная от испуга.

– Горцы, – прошептала она и указала в сторону, где воин в темной одежде все еще обнимал березу.

Мирген схватился за нож, выдернул его из ножен. Аюр к оружию не притронулся, но на всякий случай встал за спиной у чужака, закрывая ему путь к отступлению. Зурха стояла на дороге, скрестив руки и нахмурившись. А незнакомец тяжело дышал, с трудом держался на ногах и, похоже, не собирался нападать – к тому же, он был один, а их четверо.

Мастер Хагат подоспел на шум, привязав своего драгоценного яка поодаль, и тоже положил руку на торчащую из ножен рукоять изогнутого ножа-кухри. Пхади использовали его как для овощей и мелкой щепы, так и для чего-нибудь посерьезнее.

– Ты кто такой? – спросил Мирген, сурово глядя на воина, который тем временем кое-как отдышался и сел на землю, как будто силы совсем покинули его. Он молчал, глядя на юношу исподлобья. Невысокого роста, загорелый под горным солнцем, с исцарапанными и руками и лицом, о совсем не походил на тех суровых захватчиков, что появлялись ниоткуда и столь же быстро исчезали.

– Он не понимает, – догадался Аюр и спросил что-то на певучем, переливчатом языке. Мирген присвистнул, а девушки переглянулись с уважением.

– Говорит, что его зовут Панг Анчин [11], – перевел Аюр. – И он пришел с миром.

– Так мы и поверили, – хмыкнул Мирген. – Спроси, где остальные.

– Так он нам и сказал, – передразнил Аюр, однако спросил на чужом языке что-то еще, и воин вдруг обрадованно закивал и затараторил неразборчивой скороговоркой в ответ. Из своей седельной сумки лекарь достал флягу с водой, пару кусков вяленого мяса и передал чужаку – с почтительного расстояния. Некоторое время тот торопливо жевал и пил, жадно, давясь и проливая воду на себя. Аюр покачал головой, глядя на него, как на маленького ребенка:

– Бедняга.

– Ты его еще жалеешь? – изумленно воскликнул Мирген.

– С того дня, как гийнханцы сожгли стан в степи и повернули обратно, он скитался по тайге один. Они выгнали его за то, что он упустил ведьму. Вернее, командир жестоко наказал его и велел бросить на съедение снежным птицам. Птицы не тронули его, потому что он выжил – и вот он здесь, уже четвертый день ничего не ел. И он говорит, что один здесь и понятия не имеет, где остальные.

Тем временем чернявый горец доел небольшую порцию, вылакал всю воду из фляги лекаря и, поднявшись не без труда, вдруг сложил ладони у груди по местному обычаю и склонил голову, с жутким южным акцентом выговорив на салхите:

– Амитуо-фо…

– Да не за что, – Аюр дернул уголком губ в усмешке и продолжил его расспрашивать.

_________________

[1] Мала – то же, что и шамбала.

[2] Гийнхан – вымышленный язык одноименного народа. Точно так же “салхит” – язык страны Салхитай-Газар.

В детстве она думала, что небо – это голубая ткань, что протянулась высоко-высоко над степью. Став старше, узнала, что неба не существует – есть только небеса, к которым нельзя прикоснуться. А вот теперь сама оказалась так близко к ним – но дорога была совершенно земной, даже хуже, чем на земле. Виски сдавило невидимым, но очень тесным железным обручем, от глубокого дыхания перехватывало горло и перекручивало узлом легкие, в рот набивалась горькая дорожная пыль, и она кашляла, задыхалась, пыталась отдышаться, но не могла остановиться: грубые окрики, а потом пинки, толчки и удары солдат подгоняли всех, кто осмеливался замедлить шаг, пусть даже не по собственной воле.

Солнце пекло так, будто намеревалось выжечь горы до основания. На высоте ощущались одновременно холод и жара; пронизывающий ветер пробирался под тонкую, истрепанную одежду, продирая до костей и заставляя вздрагивать от холода в каждой малейшей тени, а солнце, раскаленное и злое, обжигало лицо и руки так сильно, будто дорога постепенно поднималась к нему.

Но никто не знал, куда поднимается эта дорога. Все просто шли, покорные, измученные тяжелым переходом. К ногам словно привязали тяжелые корзины – так трудно было их передвигать, заползая на очередной перевал. Долины еще можно было терпеть, но как только начинался подъем – все тело напоминало о себе, о собственной слабости, о страшном голоде.

В пронзительно-синем небе парили снежные птицы. Солнце золотило чистую, светлую каемку из оперения, а черные крылья так не вязались с этим ясным и светлым днем. Сколько было таких дней и сколько уже не будет. Заглядевшись на небо, она на мгновение даже улыбнулась, но тут же до усталого слуха донеслись крики: сначала злые и раздраженные, после – испуганные, полные тревоги. А потом один голос вдруг отделился из общего крика, и послышался далекий глухой удар.

Снежная птица камнем спикировала вниз.

Там, на страшной глубине, на острых скалах человек лежал изломанной куклой, с неестественно вывернутыми руками и распахнутым в немом крике ртом. Огромное небесное чудовище с изогнутым клювом спускалось по спирали, примериваясь. Скоро сюда прилетят остальные, и начнется кровавый пир. В Салхитай-Газар это почтительно называли «небесные похороны». А здесь произошло жестокое и жуткое убийство.