На них оборачивались, тайком улыбались, но они не обращали на прохожих внимания. “Ты меня удивляешь. Сбила и сбила, с кем не бывает… Почему тебе не все равно?” – спросила Тамара уже на лавочке у выхода, где они в ожидании врачей ели одно мороженое на двоих, успев познакомиться и перейти на “ты”. В тот раз Ринат смешался, не понял сразу, как ответить, но доехал с ней до травмпункта, чтобы убедиться, что ничего серьезного не произошло, вызвал такси до дома, таким образом заполучив ее номер и адрес, а остаток выходного потратил на то, чтобы вернуться в парк за искалеченным велосипедом и отвезти его в ремонт к старинному товарищу. Товарищ хитро посмотрел на искривленный тонкий руль и изящный корпус, сразу сообразив, что велосипед чужой, но из всех возможных вопросов задал только один: “Она того стоит?”

Это стоило даже большего. Рентген подтвердил, что ничего серьезного нет, и Тамара лежала дома, а следующие несколько дней курьер привозил ей то цветы, то открытки, то пирожные с лаконичной подписью “Р.Н.”.

Того стоили все рассветы и закаты, все тихие, домашние вечера и ночи, утренний чай и кофе, крепкие объятия, поцелуи, растрепанные прядки на хрупких изящных плечах и блеск сапфиров в глубоком взгляде. Были полевые цветы, комедии и мелодрамы, поездки за город с распахнутыми окнами, прятки в огромных подсолнухах, байдарки, палатки, моря и звезды. Изредка поднимая глаза от тетради, она смотрела на него, пока он читал лекцию по минералогии, и он знал, что она не конспектирует, а рисует портрет, который он потом непременно найдет на кафедре. Он читал минералогию – ей, будущему инженеру-радиотехнику, его предмет был не нужен, но она все равно посещала.

А потом два события перечеркнули все счастье: Ринату исполнилось тридцать, и родился Митя – больной, парализованный, умственно-отсталый ребенок, несчастный случай, генетическая ошибка, родовая травма. Он не мог сам даже дышать.

Врачи его поставили перед выбором: спасти Тамару или ребенка. Он выбрал ее и с тех пор опасался врачей. Он не мог позволить ей умереть, не представлял своей жизни без нее, и хотя со временем чувствовал эту любовь все меньше и слабее, знал, что не влюбляется заново, осознавал, что ему становится все равно – что-то в глубине души не позволяло просто махнуть рукой. И потом, долгих два года мучений, он был рядом, пока не понял, что их маленький мир дал трещину. Тамара не живет, а существует, забыв о себе и полностью отдавшись бессмысленному лечению, не имеющему никаких прогнозов. Он работал все больше, все чаще уходил в экспедиции, все меньше уделял внимания ребенку, понимая, что отец из него никудышный: не только из-за отсутствия нежного и ласкового чувства к мальчику, несмотря ни на какие болезни и трудности, но и из-за того, что ему просто нет разницы, сколько еще Митя проживет, сколько еще отмерено этой маленькой, несуразной, несчастной жизни.

И как-то раз, когда он в очередной раз вернулся из тайги с зарплатой, в несколько раз больше той, что получал в офисе, Тамара долго плакала одна на темной кухне. Он принес ей кофе, а она швырнула чашку об стену. Осколки порезали ей руку, и он перевязывал, целуя ее ладонь, соленую от крови и слез. Тогда она впервые обвинила его в черствости, а он ответил ей грубо, заявив, что никогда от нее не скрывал правды о себе, и она должна была понимать, за кого выходит замуж. В пылу ссоры она сказала, что разведется с ним, ведь дальше будет только хуже. И он молча собрал вещи.

Конечно, дальше было хуже. Но не такое “хуже”, которого боялись они оба, а совсем другое, открывшее им глаза на прошлое. Ринат понял, что если потеряет себя – потеряет все. Тамара поняла… он не знал, что она поняла, но с самого первого месяца разлуки и его бесконечных экспедиций появились письма. И вот – она здесь.

Видения, мелькающие, словно тени, ускользали, темнота и морок рассеялись, и Ринат ощутил звуки и запахи из привычного, живого мира. Он стоял возле белого молельного камня, прикоснувшись обеими руками к гладкой, отполированной поверхности, на которой было выгравировано два иероглифа, залитых алой краской, – и тяжело дышал, будто пробежал в гору туда и обратно. Тамара стояла рядом, положив руку на его плечо, и молча смотрела, ждала, пока он придет в себя. Ее глаза снова стали первым, что он увидел.

– Ты тоже это видел? – прошептала она, опасливо оглянувшись на сверкающее под солнцем пестрое полотно из шелковых лент.

– Что именно?

– Как что? – растерялась она. – Небесный престол. Храм. Горное сердце. И почему-то вороны, очень-очень много воронов… Я очнулась, когда один из них задел меня по лицу крылом.

Вместо ответа Ринат повлек ее за собой, в сторону от небесного коридора, уступая дорогу следующим парам. Выходит, местные божества показывали всем разное. Кому-то прошлое, кому-то – будущее, и никогда – одно и то же: он вспомнил, что Лаани вышла из коридора улыбающаяся и вдохновленная, словно увидела собственные мечты наяву, а Доржи был задумчив, и на лице его блуждала рассеянная улыбка ностальгии.

Разумеется, ему показали прошлое, чтобы он задумался. Вопрос, когда-то заданный Тамарой, совсем еще юной девочкой, не давал ему покоя до сих пор, и, отойдя подальше от любопытных глаз и ушей, он вдруг остановился, обернулся. Обхватил загоревшее и потемневшее от въевшегося солнца и пыли лицо Тамары ладонями и слегка запрокинул к себе.

– Помнишь, когда-то, лет десять назад, ты спросила – почему мне не все равно?

Она непонимающе нахмурилась и кивнула.

– Потому что я люблю тебя, – прошептал Ринат. – Даже если мое сердце совсем утратит чувства и будет молчать, мой разум и моя совесть не позволят сделать тебе больно, оскорбить или бросить в беде. Я не умею говорить красиво, но точно знаю, что мы будем сильнее только вместе. Без прошлого нельзя построить будущего, без будущего не имеет смысла ничего. И дело не в том, что мы испытываем рядом с кем-то, а в том, что мы хотим, чтобы он испытывал рядом с нами. Пусть у меня не будет захватывать дух от восторга, но я должен стараться сделать так, чтобы тебе было хорошо и надежно. Вот это любовь… а не сумасшедшие искры и чувства. Понимаешь?

Она взяла его за руки, прижала холодные ладони к своим пылающим щекам и закрыла глаза. Он коснулся губами ее лба под густой длинной челкой и, постояв немного, отстранился.

– Если боги показали тебе Небесный престол, значит, мы непременно до него дойдем. А праздновать будем после.

Вся деревня была занята торжеством: семьи приносили дары небесным покровителям под пение флейт и дудочек, жених и невеста кланялись родителям и тоже принимали подарки. И никто не заметил, как два человека, поздравив молодых и их родителей наедине, исчезли с большого праздника. Ринат тепло простился с Марджани и его семьей, и старый ювелир на память отдал ему свой гравированный нож со словами “тебе нужнее”. Тамара подарила невесте свою цепочку из белого золота с чистейшим голубым топазом, и Лаани, тронутая до глубины души, повязала и ей, и Ринату на запястье молельные ленты – чалама.

– Пусть вас хранят боги и горы. Я бы хотела такой же любви, как у вас, – улыбнулась девушка.

– А я бы хотел, чтобы Доржи сдержал свое обещание, – подмигнул Ринат в ответ. Лаани непонимающе нахмурилась, а ее жених смутился и залился краской.

– Заходите в гости на обратном пути, – Лаани по обычаю сложила руки лодочкой и поклонилась. Доржи повторил за ней. – Мы будем за вас молиться. И ждать добрых вестей.

– Непременно, – заверил ее Ринат.

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни,

Или бубен у меня в груди?

(с) Мельница «Шаман»

Все их вещи Марджани отнес в дом, когда разгружал караван, и пришлось зайти за рюкзаком и снаряжением. Семья ювелира жила небогато, после того, как собрали дочери на приданое – и того беднее, но, несмотря на внешнюю обветшалость дома, внутри все было очень чисто и уютно. Старенькие, выстиранные занавески на окнах, собственноручно вышитые матерью и старшей дочерью, резная мебель, сделанная отцом и старшими братьями, детские рисунки и поделки, отдельная полка под уникальные минералы, которые ювелир никому не продавал, даже пара фотографий, потертых и потрепанных, из молодости – каждая мелочь дышала теплом и любовью друг к другу и к этому маленькому старому дому.