Он говорил спокойно и глухо, но слишком много тишины и боли звучало в негромком хрипловатом голосе. Взглянув на него и увидев на немолодом, но все еще таком красивом и благородном лице невыносимую скорбь, так тщательно скрываемую от глаз многочисленных подданных, Зурха вдруг совершенно неожиданно для себя самой опустилась рядом на скамью и мягко прикоснулась к королевской руке. Ладонь короля была сухая и теплая, на тыльной стороне выступали темные вены, и, почувствовав ее прикосновение, он на мгновение изумленно напрягся, но сразу же напряжение исчезло, вместе с ним исчезли и темные узелки вен.

– Я сочувствую такой утрате, Ваше Величество, – тихо произнесла Зурха. – Одно дело – расстаться с надеждой встречи, совсем другое – потерять навсегда. Учитель говорил, что Небо – это не предел. Предел там, где мы в него верим. Что, если ваша жена ждет вас там, за пределом?

– Я верю, что мы встретимся, но так уж устроен человек – ему свойственно тосковать, – вздохнул Рама Катри. – Вот и ты так же... Тебе ведь не просто так грустно.

Зурха слушала, и внутри нее оттаивал ледник. Этот человек, король, враг, говорил с ней как равный. Как тот, кто тоже терял.

– Я боюсь, – ответила она, опустив глаза, – что никогда его не увижу. А если увижу – он изменится и не увидит во мне ту женщину, что когда-то любил. Его дар отнимает чувства, моя сила – наоборот, заставляет чувствовать слишком глубоко. Боюсь, что это встанет между нами.

– Ничто не встает между теми, кто любит по-настоящему, – возразил король. – Есть только страхи. Если он и правда любит тебя – ему все равно, насколько сильную лавину ты можешь сорвать. Он будет любить тебя за то, как ты смотришь на закат. Я знаю, дар охотников отнимает чувства, но на каждую силу обязательно найдется другая.

Зурха смутилась собственного открытого сердца, но пришел его черед утешать. Мягко прикоснувшись к ее хрупкому локтю, король ободряюще улыбнулся.

– Я всю ночь думал о том, почему ты отказала, и сегодня снова пришел просить тебя о помощи. Но, как я уже говорил, – здесь нет короля и нет пленницы. Ты – моя гостья, а я – человек, которому ты можешь помочь. Я не хочу, чтобы мои люди страдали. Но и твоим землякам я зла не хочу. Ты мне нравишься, девочка. Не как женщина, нет, – усмехнулся он, заметив, как на ее бледных щеках вспыхнул румянец изумления и смущения. – Мне нравятся разумность и доброе сердце. Поэтому я прошу по-другому: помоги мне, пожалуйста. Только с твоей помощью мы сможем остановить войну.

– О какой помощи вы говорите, Ваше Величество? – непонимающе нахмурилась Зурха.

– Ты чувствуешь то, что недоступно нам. Ты умеешь слушать природу и понимаешь ее язык. А мои люди, как и твои земляки, воюют в горах, гибнут под лавинами, замерзают на снежных перевалах и умирают от жажды в пустыне. Ты можешь стать глазами и ушами земли. Не пускать туда, где опасно. Защищать тех, кто попал в беду по воле природы. Не нужно ломать мир, чтобы его спасти.

– Вы просите по-другому, но все еще хотите использовать мою силу для войны.

– Я хочу использовать твою мудрость, чтобы люди меньше умирали, – серьезно ответил король. – Это разные вещи.

– Почему же вы не попросили об этом раньше? Почему за все шесть лет мы с вами ни разу не поговорили вот так? – воскликнула Зурха. – Ведь все давно уже могло быть по-другому!

Король усмехнулся. В уголках его глаз разбежались лучики добрых морщинок, и девушка впервые увидела, как он по-настоящему искренне смеется.

– Тогда нам с тобой было не о чем разговаривать. Ты пришла сюда слабой и несчастной, и если бы тогда не сбежала – то не попала бы в Ча Дзаронг, не встретила Учителя, не обрела той любви, о которой мечтаешь. Твоя сила не столько в том, что ты можешь двигать горы и останавливать реки, а в том, как ты смотришь на мир, в том, как слушаешь и о чем говоришь. Ты мудра, девочка, не годами, но сердцем. И я был бы дураком, если бы не попытался привлечь тебя на свою сторону.

– Мне нужно время, – проговорила она наконец. Голос показался слишком тихим и хриплым, будто не своим.

– Думай. Думай, сколько нужно.

Король кивнул. Хромая и опираясь на трость, он направился к двери, но у порога еще раз обернулся.

– Знаешь, что я понял за эти пять лет, когда умерла Цырена? – спросил он. – Любовь не уходит. Она просто меняет форму. Была женщиной – стала памятью. Была в руках – осталась в сердце. Твой охотник любит тебя так, как умеет.

И он ушел, тихо притворив дверь.

Зурха долго сидела неподвижно, подавшись вперед и крепко сжав руки замком на коленях. Потом встала, накинула на плечи шелковый платок и вышла во двор.

Ночь выдалась теплой и звездной. На бархатном небе сияли тысячи крохотных снежных цветов, а мягкие горы стояли черные, растворялись в тумане над морем. И море сонно вздыхало, перекатываясь с боку на бок на мокром песке. Густой и влажный воздух пах листвой, цветами и солью. Девушка опустилась на камень у самого края, поджав ноги, выбила искру на кремне и подожгла тонкую деревянную палочку в медной чаше. На кончике благовония расцвела искра, вспыхнула и погасла, оставив за собой серебристую струйку дыма и горьковатый дурманящий запах полыни и кедра.

[ image15 ]

Ветер всколыхнул серебряную струйку, словно хотел понюхать, и присоединился к ее раздумьям, запутавшись в распущенных рыжих волосах и складках шелкового платья. Вдалеке крикнула спросонья ночная птица, плеснула на берег волна, и только горы стояли себе в туманной мгле и протыкали облака.

"Что мне делать? Помогать им? Не помогать? Я не знаю..."

Горы молчали. Они всегда молчали. И ветер молчал, спрятавшись в голубом струящемся шелке.

Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сделать море океаном.

Слова Учителя вдруг появились в памяти, четкие, как выжженная на дереве сутра [16], теплые, как его руки на ее плечах.

Зурха открыла глаза, и в мир вернулись краски, запахи и звуки. Звезды смотрели сверху, а горы молчали по-прежнему. Где-то там, за многочисленными снежными перевалами, в неслучившихся объятиях тянулись друг к другу Генерал и Дева. Здесь, на земле, люди воевали и мирились, рождались и умирали, любили и теряли. Она не была уверена в том, что поняла данный ей ответ, но точно знала, что завтра съест немного риса и фруктов, а потом придет к королю и скажет ему...

Скажет, что согласна.

__________________________

[1] Имеется в виду цветок эдельвейс.

[2] Чонгбен – он же чонг кбен, свободные брюки с широким поясом, часть национального тайского костюма.

[3] Ратчатхан – национальная тайская рубашка, мужской костюм.

Панг впервые подошел сам на следующий день. Мирген сидел во дворе, разложив перед собой бамбуковые дощечки, стянутые по углам бечевками, макал в блюдце жесткую кисть и старательно выводил иероглифы, тщательно вырисовывая каждую черточку. Парвати сидела рядом, с шитьем на коленях, но мысли ее были далеки от легкой струящейся ткани: она смотрела, как черный кончик кисти оставляет краску на дощечках, и то и дело поправляла: то посильнее нажми, то руку расслабь, то порядок черт не тот.

При виде отца семейства и хозяина дома Мирген смутился и спрятал кисть, но перед ним были разложены исписанные дощечки, и догадаться, чем он занимается, не составило труда. Панг подошел ближе, взглянул: первые дощечки выглядели так, будто на них приземлилось полчище комаров, остальные – с каждым новым столбиком символов все лучше и лучше.

– Молодец, – неожиданно похвалил Панг. Доброе слово было адресовано чужаку, но смутилась из-за него Парвати, покраснела, дернула своего ученика за рукав, чтобы не затирал рукой уже написанное. – Учи. Чем больше языков знаешь, тем меньше у тебя врагов.