Было так больно, словно этот камнепад перемолол его самого, как жерновами. И все-таки он сделал над собой усилие, рванулся вперед, столкнул с себя обломки и вздохнул с облегчением, когда колючий морозный воздух хлынул в лицо и заскребся в горле острыми коготками.

Он поднялся, опираясь на камни, осмотрелся. Храма больше не было – только маленький аметистовый цветок распускался на руинах, с невероятной силой пробив камень и раскрыв чашку-сердце навстречу солнцу. В этом его преодолении и была вся жизнь.

Ринат медленно пошел к спуску с перевала. Солнце ласково согревало затылок и шею, в очередной раз давая почувствовать себя живым. Но, как бы ни хотелось насладиться теплом и светом, этим наполняющим до кончиков пальцев ощущением жизни, он понимал, что надо спешить, если еще есть надежда помочь Суэру. Надо только добраться до людей. Только бы дойти…

Неожиданно за спиной послышались треск и шорох; Ринат обернулся и увидел, как среди завалов мелькнули рыжие волосы. Из-под обломков, тяжело дыша и смахивая с лица каменную и земляную крошку, выбрался Федор с совершенно безумным взглядом. Вышел на ровное место, пошатываясь, и смущенно взглянул на проводника.

– Ринат… прости.

– Пойдем вниз, – спокойно ответил он. – Надо поторопиться.

– Милана погибла. Ее просто прижало скалой. Валерий тоже…

– Я понял.

– Я не хотел…

– У нас всегда есть выбор. Важно только сделать его правильно, – туманно откликнулся Ринат и махнул рукой. – Все. Пойдем, если ты со мной. Я не могу тянуть время.

Они спускались в снежную долину, чуть тронутую первыми лучами. Ветер дул вниз с перевала, как будто подгонял и торопил, однако оба путника внимательно смотрели под ноги и на особенно крутых и скользких участках дожидались друг друга. Ринат, спускаясь первым, подавал руку, Федор сперва отказывался от помощи, стыдясь самого себя, а потом понял, что так будет просто быстрее.

Еще издали Ринат заметил на снегу долины неясное движение, а потом, подойдя ближе, вдруг увидел четверых лошадей и до боли знакомую футболку – желтую и яркую до рези в глазах, какую носил только один человек, так не любивший рутину и скуку.

– Марджани!

Старый ювелир обернулся, и взгляд его светлых глаз потеплел. Он крепко обнял Рината, похлопал его по спине, выколачивая из штормовки пыль и каменное крошево. Лагеря не осталось, на двух лошадях уже сидели его спутники: старший сын, Кумар, и зять, Доржи. Узнав охотника, они тоже заулыбались, приветственно поклонившись. Сам Марджани подошел к Тамаре и Суэру: мальчишка все так же лежал на спине, бледный, с закрытыми глазами, как неживой. Ринат почувствовал, как тревожно и больно дрогнуло сердце.

– Возьми его, – тихо велел ювелир. – Сейчас, на лошадях-то, быстро домчим.

– Откуда вы знаете? – изумленно воскликнул Ринат.

– Это все дети мои, – с гордостью Марджани обернулся на смутившегося Доржи. – Он говорил, ты пошел-таки за горным сердцем. И надо тебе помочь. А как помочь, если следом не пойти? Только на реке Улай-Су мы отстали. Вот так… Лаани дома ждет. Волнуется.

И вновь сделалось горячо в уголках глаз от странно и теплого чувства внутри. Ринат сам вскарабкался в седло, Марджани помог ему устроить впереди мальчика. Голова Суэра безвольно запрокинулась, и Ринат придержал ее плечом, обняв мальчишку за пояс.

Кони летели стремительно, взрывая копытами снег. Он даже удивился, что по горам можно передвигаться так быстро. От встряски мальчик ненадолго очнулся, застонал и начал бредить, его лихорадило, влажные от испарины ладошки и лоб были горячими, как печка. Ринат всякий раз с тревогой прислушивался к его дыханию и сам вздыхал с облегчением, чувствуя на ладони живое тепло.

До дома ювелира добрались только к закату. Маленький шаман снова впал в забытье, то просил дать ему бубен и варган, то стонал и плакал от боли, едва приходя в себя. Его уложили в самой тихой и еще пустой комнате, Лаани и Тамара согрели воду, собрали чистых тряпиц на новые перевязки. В доме пахло травами, ягодами и тревогой. Сквозь приоткрытые занавески тянулись тонкие золотые струны лучей, ложились мягким и теплым светом на смуглое лицо мальчика, солнечными зайчиками бегали по растрепанным черным волосам.

Ринат зажег свечу в плошке и устроился на полу рядом с ним. В кармане лежала фляга с водой, но пить раненому еще не давали: можно было только слегка смочить губы и разгоряченное лицо.

Сквозь лиловые сумерки в окне виднелись четкие очертания снежного пика Генерала. Времени прошло уже много, но, стоило только поменять положение, как Суэр снова застонал, заметался в тревожном бреду. Его сухие искусанные губы приоткрылись, слабая смуглая рука скользнула по одеялу, словно искала что-то.

– Папа…

Не его руку искал маленький шаман между мирами, не его голос хотел услышать. Но все-таки Ринат наклонился над постелью и ласково сжал тонкие горячие пальцы:

– Я здесь, сынок. Я рядом. Спи, мой хороший.

Мальчик успокоился и затих, прильнув щекой к его жесткой и теплой ладони. Тамара поправила на нем сбившееся одеяло и взяла свободную руку мужа в свою.

✧

В.Высоцкий

Каждую весну Птица Кумай откладывала на древе жизни двенадцать яиц. Когда птица улетала на охоту, она закрывала Солнце своими крыльями, и наступала ночь. Тогда хищный змей Аждахар взбирался на древо жизни и по очереди поедал все двенадцать яиц. Птица Кумай возвращалась в гнездо и плакала, увидев скорлупу съеденных яиц. И в это время на землю проливался дождь. Год начинался снова, и снова Птица Кумай откладывала яйца, и так было все время.

Мифы степных народов

Иди, иди за пределы,

совсем за пределы,

радуйся!

Сутра Сердца

Ветер пел в пустыне Нартай. Солнце скрылось за высоким барханом, окутанное пыльной завесой, и по ногам резко потянуло пронизывающим ветром. Мелкие песчинки взвились поземкой, с тихим шорохом заскользили навстречу. Устало вздохнув, молодой охотник закрыл лицо рукавом и остановился: против пустынного ветра идти тяжело, песок забивается в глаза и в рот, сапоги на гладкой подошве скользят по песчаным волнам.

Вдоль горизонта вспыхнула золотом широкая полоса, и во все небо раскинулся пылающий закат. Сперва тусклый из-за ветра и пыли, он вскоре освободился и приобрел смелый багровый цвет, яркий и тревожный. Под ногами протянулись длинные темные тени. Песчаные барханы, словно измятое шелковое покрывало, едва уловимо струились под ветром и переливались темными оттенками, принимая на себя последние лучи.

День угасал. К ночи в пустыне похолодало, запахло пылью, жаром и сухой травой. Взбудораженные мелкие песчинки больно врезались в незащищенную кожу, и Мирген повыше натянул нижний платок и опустил верхний, оставив открытыми только глаза. Кожу и без того давно и прочно обветрило, все время она шла пятнами и шелушилась, как ни старайся смазывать жиром. Платки спасали ненадолго, впрочем, все равно уже скоро домой.

Охотник выслеживал джейрана [1]. Легкое быстроногое существо умчалось от него еще засветло, даже раненное стрелой, осталось на удивление прытким, и теперь он по кровавым каплям искал, где джейран встретил свою погибель, но проклятый ветер быстро заносил следы. Пора было возвращаться домой; ночью оставаться в пустыне Нартай было слишком опасно, а с недавней охоты Мирген вернулся не с пустыми руками – еды у них хватит, да и денег тоже. Но жалко было потерять добычу: не найди он ее, наутро не останется и костей. Тело съедят крылатые падальщики и гиены, а остальное проглотит ненасытная пустыня.