Земля пошатнулась у нее под ногами. Что, если она не сделает еще один шаг? И еще один. И еще… К горлу подобрался липкий колючий ком. Казалось, что уже нечем: ни воды, ни крошки, но ее снова вырвало, колени сделались непослушными, потемнело в глазах. Или это огромные крылья снежной птицы заслонили для нее солнце?

Свист хлыста и звонкий, хлесткий удар будто пронзили ее насквозь. Вскрикнув и до крови прикусив губу, она упала ничком в серовато-желтую дорожную пыль. Снова резкий свист взметнулся над головой, но пронизывающей боли за ним не последовало – вместо красных кругов перед глазами, как бывало обыкновенно, она вдруг увидела чьи-то сапоги из простой, но добротной кожи, с загнутыми кверху носами. Такие было принято носить в степи. Подняв взгляд выше, она увидела немолодого, но и не старого еще человека: встав прямо между нею и воином, он вытянул руку, и хлыст намотался на его предплечье, оставив три глубоких кровавых полосы, но он даже не поморщился.

– Не надо, – сказал он негромко, и в его тихом хрипловатом голосе не звучало никакой мольбы – словно пленник приказывал, а не просил. – Она сейчас встанет.

Гийнханец что-то ответил, засмеялся, обнажив белые зубы. Незнакомец обернулся и присел рядом с ней на корточки.

– Вставай, – тихо повторил он и протянул ей руку. – Вставай, если хочешь жить.

Она попыталась и не смогла: ослабевшие руки подкосились, к тому же, от жары ее выворачивало наизнанку и ужасно кружилась голова. Земля казалась мягкой пуховой периной и так качалась, что идти по ней, не рискуя свалиться в пропасть, было решительно невозможно. Она слабо качнула головой.

– Давай, девочка, – повторил незнакомец и сам подхватил ее под локоть. – До перевала осталось немного. А дальше… дальше вниз.

– Не могу, – едва слышно прошептала она. – Я больше не могу…

И закашлялась, задыхаясь от песка, пыли и нестерпимой боли во всем теле. Тогда он поднялся сам и одним движением поставил ее на ноги, легко, как будто она совсем ничего не весила. Шаг. Другой. Третий. Безвольно болтаясь на его сильной и крепкой руке, она шла, шатаясь и спотыкаясь, но все-таки шла. Значит, она проживет еще один день.

[ image7 ]

У него тоже силы были на исходе, однако он продолжал тащить ее вверх. Медленно, упрямо, шаг за шагом, камень за камнем – они все-таки шли. Когда он останавливался, споткнувшись, то ее подхватывали другие руки, такие же надежные, такие же добрые, и она с благодарностью хваталась за них, даже не видя лица своих спасителей. Она запомнила, что первый был высок, черноволос и худ, с браслетом из аметиста и граната на правом запястье, а второй – ростом пониже, рыжий и с рябоватым, изрытым оспинами лицом.

Когда, наконец, тяжелый подъем был позади, воины позволили им короткую передышку. За миг до того, как ее ноги подкосились, он осторожно и бережно усадил ее на землю, спиной к большому и теплому камню. К губам ткнулось что-то твердое и круглое; оказалось – ягоды.

– Съешь. Полегчает, – сказал он, и она послушно разжевала несколько невзрачных черных ягод. Они оказались безвкусными и совсем не сладкими, но зато во рту, пересохшем до песочного скрипа на зубах, вдруг появилась влага, будто она вдоволь напилась воды.

– Что это? – прошептала, с трудом разлепив спекшиеся от жары и крови губы.

– Это наша с тобой спасительница, – он раскрыл ладонь, где были еще ягоды, чудом сохранившиеся по пути. – Шикша зовут. В ней нет сока, зато вода есть… Еще будешь?

У нее хватило сил кивнуть и улыбнуться с благодарностью. Он молча кормил ее с ладони несладкими черными ягодами, и ничего на свете не было вкуснее и слаще этого глотка воды.

Она плохо помнила дальнейший путь. Мягкие сапоги скользили, она спотыкалась и подворачивала ноги, но все время либо он, либо кто-то из его товарищей подхватывал ее, не позволял упасть. У них на глазах кто-то еще сорвался в пропасть. Снежные птицы сегодня не оставят птенцов голодными…

Когда спустились с каменистого отрога и под ногами потянулись зеленые склоны бесконечной тайги, она смотрела только вниз, выискивая в серебристом ягеле черные глазки невзрачной ягоды по имени шикша. Только подводило ее все, в том числе и зрение, и на редких остановках он показывал ей ягоды сам.

До первой деревни добрались только к темноте. Здесь все было совсем не похоже на родные поселки уютного и гостеприимного Салхитай-Газар: дома были разбросаны по крутым склонам в совершенно неожиданных местах, худые крыши покрывали камыши, бамбук и солома. Повсюду сновали маленькие, до медного цвета смуглые женщины с большими корзинами на головах, кричали, смеялись и плакали дети, щеголяя в одних светлых повязках и – реже – подвязанных бечевками цветастых халатах. Всех, кто пришел с перевала, согнали в три больших дома, на вид совершенно заброшенных.

И лишь когда дверь за последним чернявым воином закрылась и лязгнул с другой стороны железный затвор, она позволила себе отпустить его и бессильно прислониться к стене. Холодный земляной пол ушел из-под ног.

Очнулась она глубокой ночью. Вокруг было тихо, только со всех сторон раздавалось сонное похрапывание, кто-то посвистывал носом, где-то в углу безутешно плакал младенец. По стене плясали дрожащие длинные тени; с трудом приподнявшись на локте, она обнаружила, что он сидит у самодельного очага, сложенного из двух толстых веток и камышового стебля. На слабом огоньке стоит подобие миски, а он дремлет, подперев обеими руками чуть тронутый щетиной подбородок, и такие же длинные тени пляшут по обветренному, тронутому горным загаром лицу.

Почему чужому не все равно? Почему он не дал ей умереть тогда и всю дорогу тащил на себе, хотя и сам едва не шатался от ветра? Она ведь никто ему, ни дочь, ни любимая. От одной только мысли о том, что сердце может оказаться сильнее страха, глазам вдруг сделалось горячо. Можно не верить в то, что есть холодный расчет, а есть душа, но никто еще никогда не отдавал ей последний глоток воды и не закрывал от удара собственной рукой.

Он тут же проснулся, услышав ее возню. Снял с огня подобие плошки с водой, и она увидела, что это была вовсе не посуда, а обожженная половинка кокоса. Смочив в теплой воде длинную и узкую тряпицу, он протер ее лицо, шею и грудь и опустил повязку на лоб, покрытый холодной испариной.

– Как ты? – спросил коротко и хмуро, но эта складка между темных бровей и чуть поджатые уголки тонких обветренных губ были ей дороже любой улыбки. Она смогла лишь кивнуть в ответ и слабо коснуться его пальцев. Он смущенно отвел руку и поворошил в импровизированном очаге догорающие угли.

– Зовут-то тебя хоть как, птичка?

– Зурха…

– Понятно, – он кивнул и поменял остывшую тряпицу на новую, отчего по всему телу от лба до кончиков пальцев, волной прокатилось мягкое и теплое облегчение. – Хорошо, раз помнишь. Я уж думал, не доживешь до утра.

Все остальное осталось в памяти лишь смутными отблесками догорающего огонька. Сильные загорелые руки меняли холодные перевязки на ее измученном, истерзанном теле, заплетали легкую косу, мягко и почти ласково гладили, подносили к губам плошку с нагретой водой, и она пила, обжигаясь, а они придерживали ее тяжелую голову. С последней каплей горячей воды, согревшей изнутри таким же спасительным и успокаивающим теплом, она провалилась в темноту без снов.

Несмотря на искреннее удивление друга, Аюр настоял на том, чтобы гийнханец пошел с ними. Проверить правдивость его слов было невозможно, но после долгих переговоров они смогли условиться на том, что Панг, обученный сражаться и хорошо знающий о ведении боя, при случае встанет на их сторону. Пока что поверили ему на слово, и вконец изумленный Мирген согласился оставить неожиданного спутника только под ответственность Аюра.

Целый день они шли по тайге, и казалось, что лес, полный птиц, зверей, диких опасных тварей, направляющихся в горы охотников и даже бывших поселян-отшельников, вымер от жары: ни ветерка, ни звука, ни голоса, злые комары спрятались то ли от запаха мяты, который теперь сопровождал всех шестерых, то ли от все выжигающего солнца.