Я дал ему цель.

Аурион рванул ко мне, чтобы наконец-то продавить. Доспехи на нём скрипнули, сбрасывая липкую массу с плеча, изумруды вспыхнули, как если бы он подал себе команду «ускориться». Он шёл красиво, но теперь эта красота мешала: каждый его рывок оставлял предсказуемую линию.

Клинок скользнул под край наплечника, не углубляясь, а цепляя место, где пластина сходилась с подвижной частью. Аурион дёрнулся, шагнул шире, чем хотел. Тар’Вел в этот же миг ударил молнией — тонко, почти без вспышки, как шило.

Разряд прошёл по линии… и снова задел Ауриона.

Его доспехи выдержали, но сам он потерял темп. Его пятка встала на песок на долю секунды позже, чем должна была. Мир в бою иногда решается такими долями.

Брухт захохотал, поднял бурдюк — и поздно понял, что расстояние уже не достаточно.

Я сделал два шага навстречу, будто собирался ударить его. Он отшатнулся, поднял руку с бурдюком, собираясь разорвать воздух своей дрянью. Я не дал ему шанса.

Импульс в сустав.

Короткий, точечный, почти без расхода. Не молния и не взрыв. Просто сжатие энергии в узел и щелчок по колену, как по шарниру. Брухт взвыл, скорее от удивления, что тело вдруг перестало слушаться так, как он привык.

Бог попытался перенести вес на вторую ногу — и я уже был там.

Второй импульс. В голеностоп. Чуть ниже, чтобы «поплыло» сразу всё. Его ступня поехала по песку, будто под ней оказался лёд. Он замахнулся бурдюком, пытаясь ударить, как дубиной.

Я поставил печать-петлю.

На долю секунды. Больше и не надо.

Простая, связкая, как силок. Она легла на его ноги и потянула вниз, фиксируя. Ровно настолько, чтобы он не мог шагнуть и восстановить стойку.

Брухт рухнул на колени. Бурдюк выпал из пальцев и ударился о песок. Тонкая кожа лопнула. Вино разлилось широкой тёмной лужей и сразу же впиталось, оставляя тяжелый сладкий запах.

Брухт попытался подняться. Ладони ушли в песок, локти дрогнули. Он выругался так грязно, что даже мне стало неловко за него.

Я не добивал.

Мне нужен был контроль, не труп.

Тар’Вел увидел, что один «выключен», и сразу сместил приоритет. В воздухе снова натянулась струна. Я почувствовал, как разряд собирается.

Аурион, стиснув зубы, рванулся вперёд, пытаясь перекрыть мне пути отхода и одновременно закрыть себя от молний Тар’Вела. Он пытался командовать даже сейчас — поставить себя так, чтобы остальные работали вокруг него.

Не получилось.

Я отступил на шаг, провёл клинком по его предплечью — сбивая угол. Его рука дёрнулась, щит, который он начал поднимать, «провалился» на долю секунды. Этого хватило, чтобы Тар’Вел врезал по площади снова.

Песок взорвался стеклянной пылью. Разряд прошёл рядом, щёлкнул по доспеху. Мой щит выдержал, но плечо отдало болью. Я сжал челюсть, не давая дыханию сорваться.

Аурион дернулся, и я увидел — он уже злится не на меня. Он злится на своих.

— Вы что творите?! — рявкнул он. — Вы…

Тар’Вел не отвечал. Брухт на коленях пытался отползти от лужи вина, как будто она его предала.

Я не стал слушать.

Мне нужен был Аурион.

Драться сразу с тремя — то ещё удовольствие.

Я шагнул вплотную, поймал его за край нагрудника — там, где золото встречалось с ремнями, и где хват работал даже через его попытки оттолкнуть. Доспех на моей руке «встал» плотнее, помогая удержать врага. Аурион дёрнулся, попытался вырваться, и на миг мы оказались так близко, что я почувствовал его дыхание — сухое, злое, металлическое, как воздух в кузнице.

— Отпусти, смертный, — процедил он.

— Сейчас, — ответил я и не стал уточнять, что именно.

Я активировал смещение.

Пространство сложилось, как лист бумаги. Песок под ногами исчез, запах вина оборвался, молния стала далёким треском.

Аурион успел только широко открыть глаза.

А я успел подумать одну вещь, прежде чем нас выдернуло из общей каши: так легче не только мне. Один на один они перестают мешать друг другу — и становятся опаснее.

Смещение выбросило нас на край арены, туда, где песок лежал ровнее и тише, будто сюда ещё не докатился общий гул. На секунду стало слышно даже собственное дыхание — тяжёлое, сухое, с привкусом железа. Я разжал пальцы, отпуская край его нагрудника, и сделал полшага в сторону, освобождая себе место для манёвра.

Аурион выпрямился сразу. В его движениях не было суеты. Он поправил ремень на запястье, будто готовился к выступлению, а не к драке. Изумруды на доспехе поймали свет, и на песке пробежали зелёные блики. Красиво. Дорого. Опасно.

Он молча поднял клинок. Лезвие тонкое, вылизанное, без лишних зазубрин и «характера».

Я держал клинок ниже, ближе к бедру. Плечо ныло после разряда, но доспех стянул боль в точку и не дал ей расползтись по руке. Реакторная подпитка поджимала изнутри, просилась наружу. Пришлось снова собрать её ближе к телу, чтобы не вспыхнуть маяком даже здесь.

Аурион атаковал первым.

Шаг — мягкий, как на каменном полу. Удар — по дуге, с расчётом на то, что я отступлю или подниму щит. Я сделал ни то, ни другое. Сместил клинок под его лезвие и принял на ребро, почти без замаха. Металл звякнул, отдал вибрацией в кисть. Его клинок скользнул, не застряв. Он тут же продолжил связку — второй удар в корпус, третий по ногам, всё в одном ритме, выверено, будто он репетировал.

Мой доспех гасил часть отдачи, но не делал меня камнем. Под ногами песок поехал, заставляя работать стопой. Я позволил ему взять темп на пару ударов, чтобы увидеть, где он ломается.

Он не сломался.

Держал дистанцию, не лез в клинч, не пытался зацепить меня грязно. Пытался сбить с ног, но не бил в спицу. В момент, когда я чуть открыл левый бок, он ударил ровно туда, где должен был быть щит.

У меня в голове это отметилось само. Не мыслью, а ощущением: этот не режет ради удовольствия. А бьёт как на тренировке, только божественной.

Аурион снова начал формировать дугу, пытаясь срезать мне угол. Я отступил к плите, которая торчала из песка, и поставил стопу на твёрдое. Он увидел это и ускорился — решил прижать. Лезвие сверкнуло на уровне горла.

Я шагнул внутрь траектории.

Клинок прошёл мимо. Его рука оказалась рядом. Я ударил по локтю, с импульсом, который доспех помог направить. Рука Ауриона дёрнулась, клинок опустился на долю секунды.

Он мог бы ударить вторым движением — в шею, коленом, плечом. Вместо этого он отступил на шаг, возвращая стойку, как будто признавал: да, попался. И продолжил по «правильной» линии.

Снова красиво. Снова предсказуемо.

Я начал сбивать его с темпа.

Подставил плечо под слабый удар, позволил клинку соскользнуть по доспеху, поймал его взгляд, будто открылся, и когда он продолжил атаковать — ударил по кисти. Клинок звякнул, чуть провернулся в его руке. Он удержал. Стиснул зубы. На миг на лице мелькнуло раздражение — не ярость, а обида человека, который привык, что мир его слушается.

Я видел шанс закончить.

Короткий рывок, серия по корпусу, добивание в шею — и всё. Реакторная энергия поднималась волной, просилась вырваться наружу. Рука уже знала движение, тело уже готовилось.

Шанс ушёл.

Не потому что не смог. Потому что не захотел.

И это решение показалось верным.

Вместо шеи — ключица. Вместо разреза — глухой удар. Доспех помог усилить, но я удержал грань, чтобы не разорвать. Аурион пошатнулся. Я не дал ему упасть — шагнул ближе и ударил ещё раз, в солнечное сплетение, коротко, почти без замаха. Воздух вышибло из него рывком.

Он попытался поднять щит. Пальцы потянулись к ремню, к узлу на запястье. Я накрыл руку своим клинком, прижал к доспеху, не режа. Второй рукой ударил в висок. Плоско. Тяжело.

Аурион устоял. Упрямый.

Я добавил третьим ударом — по затылку, ладонью в доспехе, с импульсом, который прошёл через металл, как через барабан. Его глаза на секунду потухли, и тело, наконец, перестало держать идеальную симметрию.