– Но я же не шаман, – с сомнением оглянулся Ринат. – Как я могу говорить с духами?

– Для разговора с природой не нужна магия, – серьезно ответил пхади. – Это маленькая хитрость. Надо просто верить. Если захочешь – позови, если будешь в нужде – попроси, и ничего в этом нет дурного. Если ты во что-то веришь, оно ведь случается, так?

Ринат не ответил. Глядя на сверкающие вдали пики Небесного престола, он незаметно раскрыл ладони и, хотя никакого дождя не было, – почувствовал, как их касается что-то холодное и влажное. Быть может, это и правда был высокогорный ветер, вбирающий в себя влагу и холод с ледников. Но местная легенда нравилась ему куда больше.

В горах мистика часто бывает обнаженной, дикой, такой, в которую никогда не поверишь в городе, будучи серьезным и рассудительным человеком. Здесь люди готовы поверить во все, что угодно, только бы избежать необъяснимого ужаса – так и оживают йети, Черный Альпинист, Белая дева, Ледяной старец, небесные воины и многие другие, обыкновенно скрытые от скептических глаз и сердец. А здесь, далеко от привычной жизни, где не ходит транспорт и не ловит связь, сердце нараспашку, и люди верят, потому что легче жить с верой.

Так было всегда. Испокон веков люди сами придумывают себе сказки и сами вдыхают в них жизнь. Ведь у каждого в жизни должна быть собственная сказка, в которую можно верить, несмотря ни на что. Так придумали олимпийских богов и языческий пантеон, домовых, леших, русалок и прочую нечисть. Если страх наделить внешностью, голосом и способностями – он станет похожим на самого человека, а человек, как известно, смертен и отнюдь не бесстрашен. Став ближе к своему страху, сделав его на себя похожим, можно взглянуть ему в лицо и тем самым стать сильнее.

А ему есть за что сражаться и есть что беречь. Даже теперь, когда отчаяние захлестнуло с головой, впору было остановиться, увидеть свою цель, осознать, что путь от земли до неба существует на самом деле. Что будет в его конце? Кто знает… Но нельзя обрести знания, не пройдя путь до них. И нельзя допустить к этому знанию тех, кто обойдется с ним не во благо.

Пока Ринат смотрел на далекий храм и снежные пики, исчезающие во тьме и золоте, Нима поклонился на все четыре стороны света, завязал ленту на небольшом камне и оставил его на седловине.

[ image1 ]

Перевал Хрустальный. 3200

В тот день мне исполнилось тридцать семь. Когда ты уже не маленький, день рождения перестает быть чем-то сакрально важным, необходимым – лишь один день из трехсот шестидесяти пяти таких же. Точно так же над белоснежным горным хребтом встает солнце, точно так же ветер бросается в лицо диким зверем, сбивая с ног. Будучи ребенком, я часто ждал, как в день рождения изменится нечто очень важное, надеялся, что проснусь однажды утром и стану сильнее, смелее, открою для себя какую-то новую мудрость. Но мудрость прожитыми годами не измеряется и не подчиняется календарю.

Я стоял на краю перевала, слушая, как Нима бормочет молитву, и, несмотря на теплые брюки и штормовку, мне было очень холодно. Ветер пробирал до нутра, день был ясный, но откуда-то все время летели колючие льдинки, царапая лицо. Солнце слепило, жарко сверкало золотом на чистейшем снегу и ледниках, и я смотрел вперед, хотя перед глазами уже вспыхивали черные пятна, и не мог позволить себе отвернуться или зажмуриться. Нима говорил с горами, а я чувствовал, что они отвечают нам. Отвечают, проникая под кожу одновременно холодом и жарой.

Говорят, что горы – отнюдь не просто мертвые камни. Что у них есть свои покровители, о которых нам не дано знать, что их незримая сила так манит людей, что они могут быть благосклонны или жестоки. Прийти к ним может кто угодно, а вот дойти до конца – только тот, кто умеет чувствовать эту жизнь. И поэтому у меня все еще есть надежда.

Я верю в то, что “горное сердце” существует, но теперь точно знаю, что отнять его у гор нельзя.

Тамара проснулась, когда первый солнечный луч проник в комнату наверху. От него было столько света, что хватило заполнить все маленькое пространство. Накануне у нее совсем не осталось сил, так что Ринату пришлось донести ее до постели – но, несмотря на усталость, она все отлично помнила. За пять лет разлуки муж почти не изменился, разве что стал еще более немногословным и похожим на местных жителей. Горный загар навсегда въелся в кожу, а некогда иссиня-черные волосы то ли выгорели на солнце, то ли покрылись дорожной пылью, то ли просто поседели. Все время он был сосредоточен и собран, как будто привык жить с оглядкой. Оставив ее, бросился спасать местных от чудовища на рынке – как будто знал, что если не он, то никто не убьет зверя.

Ей стоило большого труда добраться до Сайгута. Перелет из родного города в столицу Салхитай-Газара длился почти шесть часов, потом ей пришлось ехать на автобусе до пригорода и ловить попутку до ближайшей деревни. А там, на рынке, ей повезло: Рината многие знали, и едва ли не каждый второй мог подсказать, где его найти. На другой попутке добравшись до Сайгута – последнего оплота цивилизации перед многодневным автономным маршрутом, – Тамара осторожно выспросила разных пхади и, узнав, что Ринат должен прийти буквально через день-другой, решила его дождаться, и ей повезло.

На эту авантюру толкнула ее тоска. Пять лет назад, когда он уехал, она с досады сама подала на развод, и, узнав обстоятельства, развели их быстро, без лишней бумажной волокиты. Если один из членов семьи был охотником, второй имел полное право так поступить. Никто не должен обрекать другого на безрадостную и трудную жизнь. Ринат был с этим доводом согласен и не осудил Тамару за то, что она не стала его ждать: все равно бы не дождалась, обратно в столицу он возвращаться не планировал.

Она осталась с больным ребенком, но как будто не одна: даже когда между ними не осталось никаких обязательств, он поддерживал ее издалека, и даже когда у нее совсем не было работы, ей не грозили голод и нищета. Хотя бы за это она оставалась ему благодарна, но шло время, одиночество казалось еще труднее, чем жизнь с таким, как он: ведь если подумать, то, в отличие от многих других охотников, он старался беречь в себе чувства, даже когда от них остались жалкие крупицы. Во всяком случае, никогда он не был насмешлив, жесток или безразличен. Он часто говорил, что ему все равно. Но только теперь Тамара поняла, что это была защита.

А когда он стал все реже и равнодушнее отвечать на письма, она поняла, что затосковала, вопреки проклятой собственной гордости. Ведь каким бы он ни был, семь лет назад она его выбрала и полюбила таким. Она училась на последнем курсе магистратуры престижного горного института, а он читал лекции по минералогии, познакомились просто, стали встречаться, делить на двоих одну квартиру, а потом и одну жизнь – еще проще. Трудности пришли потом, но… в сравнении с тем, что пришлось пережить ей в одиночестве, казалось, что все это можно было пережить. Его проблема была в бесчувствии. А ее – наоборот, в чувствах, таких сильных, что она требовала от него невозможного.

Надо было учиться жить заново. Собрав себя по осколкам, вылепить нового человека, неподвластного вспышкам и слабостям. Когда-то она требовала, чтобы он стал на нее похожим. Теперь же сама хотела быть похожим на него.

Утро было еще слишком ранним, и дом спал. За стеной слышалось тихое сопение, скрип старой постели. Тамара обнаружила, что душ ей принять не удастся: как погреть воду без хозяина, она не знала, а в душевой стояли только два ведра, и оба холодные. Сцепив зубы и зажмурившись, она опрокинула их на себя, и по телу вместе с леденящими брызгами хлынула приятная свежесть. С заколотых волос тоже ритмично закапало. Завернувшись поверх футболки в теплую флиску, Тамара спустилась на кухню. Стараясь не шуметь, раздобыла древнюю сковородку, десяток яиц, несколько ломтиков относительного свежего хлеба и сыра. Нехитрый завтрак уже аппетитно шкворчал на газовой плитке, когда в общую столовую, зевая и на ходу закручивая буйные рыжие кудри в пучок, спустилась Элина.