– Мог бы и поосторожнее.

– Если мы не уйдем в течение четверти часа, нас скинут со скалы, как убийц, без суда и разбора…

Больше Элине ничего не потребовалось объяснять. Она побледнела, стиснула руки у рта, но не сказала ни слова.

Уже возле дома Ринат почувствовал неладное. Летом рано светлело, и над черными контурами хребтов уже занималась заря, едва тронув нежным голубоватым светом темную долину, но перед глазами у охотника вновь встала странная, неестественная чернота, сердце забилось быстрее обыкновенного, ослабли ноги и сильнее прежнего похолодели ладони. Медленно вдохнув и выдохнув, он огляделся, но ничего подозрительного, кроме странно знакомого чувства, не заметил и вбежал в дом, перепрыгивая через две ступени страшной скрипучей лестницы.

Федор сидел у стены, потирая затылок. Рома прикладывал к его голове замотанный в тряпицу кусок льда и укоризненно смотрел на хозяина-пхади, который, тем не менее, опасливо выглядывал из-за широких плеч охотника. На полу, возле кровати, лежал грузный седой господин, на вид оказавшийся намного моложе, чем выглядел со спины. Сквозняк растрепал его седые волосы, закрыв часть лица, из разбитого носа стекла темная струйка крови.

– Кто еще есть в доме? – спросил Ринат, обходя комнату и сбрасывая в свой рюкзак все вещи. Федор угрюмо пожал плечами, и горец ответил за всех:

– Никого, Ринат-ахатай. Жена белого господина куда-то исчезла, когда зашумели.

Собрав все из комнаты, Ринат закинул рюкзак за плечи, затянул пояс. Спереди повесил легкий рюкзак Элины, в правую руку взял наполовину опустевший и распотрошенный – Федора. Проходя мимо лежащего на полу незнакомца, он наклонился осмотреть его и с трудом выпрямился: в глаза хлынула темнота.

– Все вниз, бегом. Рома, бросай лед, бери свои вещи. Сейчас сюда сбежится весь поселок.

– С чего ты…

– Делай, как я говорю! – рявкнул Ринат и с трудом сдержал болезненный стон, до крови прикусив губу: в висок снова выстрелило, совсем как вечером, на рынке, возле лотка с драгоценностями и человека в сером костюме. – Уходим, быстрее!

Пропустив вперед Элину, Рому и ворчащего Федора, он спускался по лестнице с трудом, стараясь не споткнуться и пошатываясь под весом трех рюкзаков. Уже внизу Элина забрала свою поклажу, кинула за плечи и подхватила брата под вторую руку.

– Рави, ты не видел, куда мы пошли, – охотник высыпал в подставленную смуглую ладонь горсть серебряных тенге и хлопнул горца по плечу. Тот торопливо закивал, запихивая монеты за пазуху.

Пока они петляли по узким темным улочкам, Рината все сильнее лихорадило, и так он наугад выбирал дорогу: изо всех сил сопротивляясь зову камней, чужих, холодных и колючих, он шел в противоположную сторону, уводя своих спутников от людей, которым эти недобрые камни принадлежали. От пестрых лент на крышах и окнах домов, разукрашенных на все лады палаток с товарами у него рябило в глазах, но он держался, стараясь не посмотреть вниз, не закрыть глаза, не споткнуться.

Снизу, от населенных переулков и разбросанных по берегу реки в беспорядке домов, уже доносились голоса, топот ног, скрип калиток в предрассветной тишине, и от этого нарастающего шума, словно лавиной несущегося к линии постоялых домов, всем было не по себе. Но путники вскоре миновали населенную часть, все чаще дома перемежались с зелеными островками деревьев и ягодных зарослей, и вот, наконец, вынырнув из перевязанных цветными флажками и лентами деревянных ворот, узкая дорожка вильнула в спасительную хвойную темноту.

Элина схватила проводника за руку, то ли боясь отстать или потеряться, то ли волнуясь. Ринат успокаивающе сжал ее пальцы, но его и самого страшно мутило и шатало, и не покидало ощущение, что вся эта цепочка неразрывно связана: человек с сильным, недобрым камнем заметил его на рынке, потом этот странный седой человек зачем-то пришел к Федору, его жена исчезла, как только Федор поднял шум, и вот теперь снова его накрыло болезненной волной единственного не угасающего чувства, куда хуже, чем вечером на рынке.

Впереди замаячил небольшой просвет между деревьев, и нога в легком кроссовке вдруг стала мокрой: Ринат не заметил, как наступил в ручей, затаившийся между камней и поваленных бревен. Ребята по очереди перебрались, опираясь на его руку, потом он перебросил на тот берег рюкзаки и, забыв о мокрой обуви, перешел прямо по воде, шатаясь и поскальзываясь. Отдаленные голоса и шум стихли, и в пронзительной, прохладной и такой спокойной лесной тишине они были в безопасности. Ринат обессиленно прислонился спиной к огромному раскидистому кедру и без сознания сполз на землю.

С людьми всегда тяжело. Поэтому я так привык быть один. И хотя говорят, что человеку нужен человек, нужна поддержка, опора, пресловутая каменная стена, мне кажется, что на охотников это не распространяется. Раньше было проще: я уходил на все лето, три раза за сезон возвращался тем же путем, снова уходил. И так до августа, пока палатку, тропы и шурфы совсем не заваливало снегом.

А теперь я не знаю, зачем иду и как надолго, и даже не представляю, чем обернется эта безумная идея. Рядом с Элиной и Федором все труднее, постоянно кажется – они что-то скрывают. Элина говорила, что у них пропала без вести сестра, а сейчас словно и думать забыла о ней. Все ее мысли – обо мне, о нас. Она то и дело вертится поблизости и как будто не хочет никуда отпускать меня одного. Хотя явно не жалует ни Салхитай-Газар, ни его жителей, ни тайгу, ни горы.

Я часто смотрю на Элину и сравниваю ее с тобой. Вы почти ровесницы, но ей далеко до твоего терпения и мудрости. Для других мужчин она, наверное, красивая. А я разучился видеть внешнюю красоту, она для меня ничего не стоит. Только чувствую, что Элина либо очень наивна, либо зачем-то притворяется. Она повторяет ошибки своей сестры. Или нарочно ведет себя точно так же, лишний раз доказывая, что все не просто так. И это происшествие в доме – мне явно не договаривают.

…Последнее время от камней очень болит голова. Я с трудом просыпаюсь и ночами долго лежу без сна, и обереги не помогают. Шаман сказал, что темные духи снова приходят в наш мир, а если объяснить это рационально – просто мир не становится лучше. Помнишь, я говорил, что люди хотят перемен, чтобы найти покой? Так вот, если поменять слишком многое, к началу уже не вернешься.

Дышать было трудно, как будто тысячи ледяных иголок вонзились в грудь. Разреженный морозный воздух с трудом позволял даже открыть глаза: вокруг светились белизной снежные склоны. Вертикальные стены с отражением неба.

Ветер хлестал в лицо и рвал волосы, но холодно не было. Только солнце на снегу слепило глаза, и от пронзительной тишины звенело в ушах.

Одновременно он стал всем и ничем. Стоял в воздухе без опоры и не чувствовал собственного тела – не мог глубоко вздохнуть, но ощущал, как медленно и глухо бьется сердце о грудную клетку. Вернее, оно даже не билось: скорее, едва шевелилось, поворачиваясь, как потревоженная тектоническая плита, и больно врезаясь в ребра изнутри.

Ветер холодом скользнул по его щеке и улетел, сырой и напитанный влагой. Слезы лились сами, как бесконечный ручей, и он не мог их смахнуть, потому что не чувствовал рук. Но вот что-то мягкое и теплое коснулось обнаженной груди, принимая в себя этот ветер и холод, что не давали дышать. Первый луч рассветного солнца скользнул по белым склонам, тронул золотом края живого тумана, и облако, прилегшее было на грудь пушистым котенком, поползло вниз по вертикальному снежному кулуару, напитываясь влагой и холодом.

Вскоре оно совсем исчезло, скрывшись в далекой белизне внизу. И вновь стало пусто, темно и холодно, и только ветер слизнул мокрую дорожку, остудив лицо и грудь ледяным порывом. А внутри оживало, шевелясь медленно и едва ощутимо, каменное сердце.

Словно со стороны он видел себя: прямая спина – ледяная вертикаль, широкие плечи – разлет перевалов, первая ранняя седина, ставшая холодным серебристым инеем. Вместо щетины на заросшем, давно не бритом лице – густые кедры, потемневшие от дождей и бурь. Вместо крови по венам течет брусничный сок. И там, где должно биться сердце, бьются камни, потревоженные бегущим с вершины ручьем.