Он не добивал. Он отступил на полшага, наблюдая.

— Чувствуешь? — спросил он. — Твоё тело уже говорит «хватит».

Я выдохнул, выпрямился. Медленно. Показательно спокойно, хотя внутри хотелось выругаться и сделать что-то грубое.

— Тело всегда ноет, когда ему дают работу.

Он рассмеялся коротко.

— Мне нравится твой характер. Жаль, что я его сломаю.

Я понял, что он действительно может. Не потому что сильнее. Потому что он умеет ждать, умеет тянуть, умеет ломать ритм.

Значит, мне тоже нужно было сделать выбор: или я продолжу «красиво держаться», пока он высасывает меня по капле… или я рискну и попробую переломить ход.

Я поднял усиление резко, не постепенно. Вкинул энергию в ноги, в плечи, в связки. Мир стал чуть медленнее, а его движения — чуть понятнее. Я вошёл в него серией, где каждый мой удар был не попыткой попасть, а попыткой заставить его блокировать там, где ему неудобно.

Он выдержал первые три, но на четвёртом отступил чуть дальше, чем хотел. И я увидел маленькую вещь: его дыхание тоже сбилось. Он не машина. Он тоже тратит силы.

Я ударил по его клинку так, чтобы выбить из линии, и второй рукой вложил в воздух короткий импульс — не огонь, не волна, а простое «столкнуть». Он не ожидал, что я пойду на грубость.

Синеглазый пошатнулся — на полшага — и этого оказалось достаточно, чтобы мой клинок прошёл по его предплечью. Не глубоко. Но кровь пошла.

Он посмотрел на руку. Потом на меня.

И улыбнулся широко. Почти радостно.

— Вот. Вот теперь интересно.

Следующие минуты стали хуже.

Он перестал «учить» меня. Он начал воевать.

Магия вокруг нас стала плотнее, резче. Ветер вдруг рванул с земли, швыряя пыль в лицо. Я отбил удар — и следом в меня пришёл воздушный «хлыст», который не режет, а ломает суставы. Я выдержал, но плечо вспыхнуло болью, и рука на мгновение стала чужой.

Я ответил огнём — коротким, направленным, без шоу. Он погасил его так, будто накрыл ладонью свечу. И тут же ударил снова — в сердце, в голову, в линию шеи — быстрыми, грязными связками.

Я поймал удар по скуле. Доспех не спасает лицо. Глаза на секунду залило белым, и я понял, что если сейчас начну «проверять, всё ли на месте», то он просто добьёт.

Пошёл в размен, который я обычно не люблю. Потому что в нём выигрывает тот, кто меньше бережёт себя. А он себя не берёг. Ему было плевать на тело.

И вот тут у меня впервые мелькнула мысль, которую я не хотел признавать: он не просто маг. Он — чужая воля в теле мага. И эта воля умеет сжигать носителя ради секунды преимущества.

Мы дрались уже долго. Слишком долго, чтобы это было «быстро и красиво». Пыль вокруг стала кашей из земли и сажи от моих коротких выбросов. Камни под ногами трескались от импульсов. Я чувствовал, как якорь бьётся неровно — не ломается, но предупреждает.

Синеглазый тоже начал «плыть». Его движения стали чуть резче, чуть нервнее. Иногда он делал лишний шаг, как будто тело не успевало за желанием.

Мы оба понимали, что бой вышел на предел.

И всё равно продолжали.

Потому что остановиться — значит признать, что ты не получил своего. А он пришёл за маской. И я… я уже понимал, что отступить сейчас — значит дать ему шанс догнать меня потом, когда я буду занят другим.

Ещё один раз он попал мне в бок — тяжёлый удар, который продавил доспех и врубился внутрь так, что я ощутил вкус крови во рту. Я вытер губы тыльной стороной ладони, даже не глядя, и коротко усмехнулся.

— Ты реально думаешь, что меня можно купить болью?

— Нет, — ответил он. — Болью покупают слабых. Тебя покупают усталостью.

И это было слишком точно.

Я вкинул усиление снова — но уже не так щедро. Осторожнее. И в этот момент он сделал то, что окончательно показало опыт: он не пошёл в обмен. Он отступил, дал мне «потратить» усиление в пустоту, и ударил в паузе, когда усиление уже схлынуло, а я ещё не успел вернуть экономный режим.

Я успел отбить, но рука снова онемела, и клинок едва не выскользнул. Я схватил крепче. Сердце ударило глухо.

Ещё чуть-чуть — и я начну ошибаться всерьёз.

И тогда я сделал то, что редко делаю в бою: остановился на полшага. Не сдаваясь. Просто прекращая атаку. Дал себе вдох.

Он тоже остановился. Слишком умный, чтобы бросаться на человека, который вдруг стал спокойнее.

Мы стояли друг напротив друга, в десяти шагах. Дышали. Смотрели.

— Где маска? — спросил он снова. Уже без насмешки. Уже с раздражением. Как человек, который понимает, что время уходит.

Я покачал головой.

— Её уже нет у меня.

Синеглазый прищурился.

— Врёшь.

— Не обязательно, — сказал я. — Я мог бы врать проще. Сказать «не знаю». Сказать «потерял». Я говорю прямо: её нет у меня.

Он молчал пару секунд, потом сделал шаг — и остановился. Как будто впервые за разговор задумался, что делать дальше, если он не получит желаемое.

— Ты понимаешь, что это не закончится? — тихо сказал он. — Ты сейчас мешаешь мне вернуть своё.

— А ты мешаешь мне не превращать этот мир в помойку, — ответил я.

Он медленно выдохнул. И вдруг улыбнулся — не хищно. Странно. Почти тепло.

— Мы одинаковые, претендент. Просто у меня цели честнее.

Я фыркнул.

— Цель «вернуть своё» — это не честность. Это азарт.

Он поднял клинок, но не атаковал. Я тоже держал клинок, но не шёл вперёд.

Мы оба поняли одно и то же: сейчас никто не победит.

Если продолжим — кто-то из нас упадёт… но не потому что его «переиграли». Потому что закончился ресурс. А закончится ресурс — значит, сюда придёт кто-то третий. Те самые Меченные. Или кто похуже.

И в этот момент меня словно холодом прошило: он вообще-то не спешил. Он разговаривал. Тянул. И бой тоже был… тянущий. Он пытался не убить меня быстро. Он пытался выжать.

Измотать.

Я посмотрел на него внимательнее. На эти спокойные синие глаза. На то, как он стоит — уверенно, несмотря на рану, несмотря на усталость. И в голове щёлкнуло неприятное:

Этот бой случился не «случайно». Не потому что мы встретились. Он привёл меня сюда уже выжатым. Он выбрал момент.

Я не сказал это вслух. Пока.

Я просто медленно опустил клинок чуть ниже.

— Всё, — сказал я. — На сегодня хватит.

Синеглазый усмехнулся.

— Думаешь, я позволю тебе уйти?

— Ты уже позволил, — ответил я.

Он замер на долю секунды — и я увидел, как по его лицу пробежало что-то вроде злости. Не ярость. Раздражение от того, что план не сработал до конца.

Значит, я угадал.

Мы стояли, глядя друг на друга, и воздух между нами был плотнее любого щита.

Бой остановился не потому, что мы устали.

А потому, что дальше начиналась другая война. И мы оба это чувствовали.

— Мы ещё встретимся, — сказал он тихо.

— Уверен, — ответил я. — И в следующий раз я буду свежее.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то слегка сумасшедшее.

— Посмотрим.

Мы разошлись медленно, не поворачиваясь спиной сразу. Как делают те, кто знает цену одной ошибке.

И когда я сделал первый шаг прочь, мне вдруг захотелось оглянуться ещё раз.

Не потому что боялся удара в спину.

А потому что понял: это был не просто враг.

Это был тот, кто умеет строить мне ловушки так же легко, как я строю планы.

И это — уже проблема.

Я вышел к укреплению без спешки.

Не потому, что не боялся. А потому, что больше не видел смысла прятаться или ускоряться. Всё, что можно было решить словами, я уже решил. Всё, что можно было решить силой — тоже. Дальше оставалось только идти.

Крепость стояла на своём месте — тяжёлая, старая, пережившая не один десяток циклов. Камень был тёмный, изъеденный ветром и песком, словно его специально оставляли здесь, чтобы напоминать: это не город, не дом и не защита. Это граница.

Я чувствовал её ещё до того, как увидел ворота. Мир здесь был другим — плотнее, грубее, без попыток казаться уютным. Энергия не текла — она давила. Проверяла, кто ты такой и зачем пришёл.