«Только смерть, слышите?!»

Словно два огня боролись друг с другом: пламя страха и пламя отчаянной ярости. Люди спорили, ругались, хватали друг друга за плечи.

И над всем этим гулом слышались далекие раскаты боя, как напоминание: выбора у них почти не осталось.

Надежда ещё теплилась, но с каждым ударом вражеских заклятий она угасала всё сильнее.

На стенах оставались лишь самые стойкие.

Их лица были закопчены, руки дрожали от усталости, но глаза по-прежнему следили за туманом.

Маги, сгорбленные, едва удерживали барьеры. С каждым ударом вражеских копий щиты вспыхивали всё тусклее, а сами чародеи с трудом стояли на ногах.

Рядом с проломом, где камни держались только на честном слове, один старый солдат утирает копоть с лица и хрипло шепчет соседу:

— Хоть час продержим… и то польза.

В его голосе не было ни веры, ни силы — только упрямая привычка стоять, пока ноги держат.

Стрелы и камни летели всё реже, но каждый выстрел отдавался решимостью тех, кто знал: отступать уже некуда.

Туман впереди сгущался, словно готовился накрыть их последней волной.

Сначала показались десятки силуэтов, потом сотни — ряды туманников шли в идеальном строю. Их шаги отдавались в земле гулом, похожим на стук похоронного барабана.

Город утопал в дыму и огне. Пожары освещали башни, превращая их в костры отчаяния.

Люди молчали — ни крика, ни призыва. Все понимали: это конец.

В ту ночь каждый житель знал — завтра этот город уже не вспомнит своего имени.

Я вышел к берегу материка, ступил на камни, скользкие от солёных брызг.

Над землёй висели сизые облака, пахло гарью — дымом сожжённых деревень.

Вдали, сквозь мутное марево, угадывались очертания города.

Стены едва виднелись, будто расплывались в тумане, и всё это казалось не крепостью, а огромным костром, что догорал из последних сил.

Я остановился, вглядываясь в серую линию горизонта.

Мысль всплыла сама:

— Уже поздно. Всё рушится.

Тишина вокруг только подтверждала это — даже птицы не решались летать над этой землёй.

Дорога от берега оказалась усыпана обломками. Колёса телег, перевёрнутые бочки, раздавленные мешки с зерном. Всё это тянулось длинной лентой к городу, словно сама земля пыталась рассказать о том, что здесь произошло.

На обочине валялись тела. Некоторые — в доспехах, другие — в простой одежде. Кто-то ещё недавно бежал, но так и не добежал.

Я уже привык к такому зрелищу, и всё же внутри неприятно сжималось.

Где-то впереди раздался крик. Потом другой — короче, резче. Я замер, прислушиваясь, и уловил быстрые шаги.

Беглецы. Те, кто ещё жив, мчались дальше, в надежде, что где-то есть место, куда не дотянется туман.

Я провёл ладонью по лицу, вздохнул и ускорил шаг. Останавливаться смысла не было.

На горизонте мелькнули вспышки. Сначала я подумал — просто молнии в сизых облаках, но ритм выдавал совсем другое. Всплески магии били по стенам города, отзываясь низким гулом, который доходил даже сюда. Башни то вспыхивали ослепительным светом, то скрывались в облаках дыма. Каждый новый удар заставлял стены дрожать так, что даже отсюда казалось — ещё немного, и они рухнут.

Я остановился на обочине, глядя вперёд. Защитники держались, но это походило не на битву, а на мучительную агонию. Несколько башен уже кособочились, часть стены провалилась внутрь. Если бы я пришёл раньше, может, что-то и изменилось бы. Но теперь…

Я сжал зубы.

Это была не моя война.

Меня выгоняли, презирали, пытались избавиться. Каждый их шаг показывал: для них я — чужак. Так почему сейчас я должен рваться на помощь?

Аргументы складывались сами собой: это не моя земля, не мои люди, не моя власть. Империя давно решила, что я для них обуза, враг, но не союзник. Пусть теперь пожинают то, что посеяли.

И всё же мысль не отпускала. Если город падёт, погибнут тысячи. Старики, дети, те, кто даже не знает моего имени. И, чёрт возьми, мне слишком хорошо знаком звук тех криков, что только что прозвучали на дороге.

Я глубоко вдохнул, пытаясь задушить колебания, но внутри всё равно оставалась заноза.

Я стоял, словно между двух стен: холодная логика тянула прочь, отмахиваясь от чужих бед, но что-то другое — упёртое и упрямое — не давало развернуться.

Дорога к городу была усеяна следами бегства. Брошенные телеги, рассыпанные мешки с зерном, перевёрнутые корзины, в грязи — поломанные игрушки. Люди бежали так, что не успели оглянуться.

Я шагал быстрее, хотя толку от этого не было — разве что сам загонял себя в угол.

Скоро навстречу мне вышла колонна беглецов. Женщины с тусклыми глазами, мужчины с лицами, на которых уже не осталось решимости. Они тащили детей, а те спотыкались, плакали, иногда просто висели на руках у родителей, будто куклы.

Один мальчишка протянул ко мне ладонь, грязную, дрожащую. Я почувствовал, как сердце ёкнуло, но взгляд отвёл. Слишком уж ясно понимал — за одну руку никого не вытащишь, а если дашь слабину, они будут тянуть тебя на дно вместе с собой.

Я прошёл мимо. Сзади ещё долго слышал крики и шёпот: «Опять они… Опять…».

А впереди город встретил меня грохотом. Прямо у ворот раздался взрыв такой силы, что земля под ногами вздрогнула. Стена, ещё недавно целая, обрушилась, и в небо поднялось облако пыли и дыма. Я замер, глядя, как чёрные силуэты с криками вбегают в разлом, а люди, пытавшиеся укрыться за воротами, бросаются врассыпную.

Крики, вой, гул камней — всё слилось в одну какофонию. Из-за дыма не разобрать, кто жив, кто мёртв.

Я выдохнул и подумал: «Всё. Им конец».

И всё же ноги сами не слушались — шаг за шагом вели меня ближе к городу, туда, где царил хаос.

Я остановился, когда навстречу выскочил мужчина, в одной руке тащивший мешок, в другой — худенькую девочку лет семи. Лицо серое от пыли, глаза вытаращены. Он, едва заметив меня, выкрикнул:

— Где укрыться? За стенами ад! Куда нам бежать?

Я молчал. Глядел на него и на ребёнка, у которой глаза были такие же пустые, как у отца. Ни в словах, ни в глазах не было надежды, только отчаяние, перемешанное с привычкой ждать приговора. Я не нашёл, что ответить. Просто развернулся, продолжил путь, оставив вопрос без ответа.

Мысли резали изнутри: Не за них я должен умирать. Они же сами позволили довести всё до этого. Сами не захотели слушать. Сами когда-то смотрели на меня, как на чужака.

Но дальше спорить с собой оказалось сложнее. Вдалеке, в дыму, я заметил группу беглецов, которые не успели уйти. Их настигли. Туманники выплыли из белёсой пелены, словно тени, вытянули костлявые руки и ухватили людей. Крики женщин и детей пронзили воздух, и в следующее мгновение они оборвались — их утянуло в серую пасть тумана.

Я замер. В груди будто что-то щёлкнуло. Холодное, тяжёлое, знакомое чувство — не жалость, не сострадание. Злость. Та, что выжигала сомнения.

Это не их война. Это моя.

Я поднялся на холм, заросший редкими кустами и выжженной травой. Сверху город был виден как на ладони. Башни — полусгоревшие факелы, стены — изъеденные и обвалившиеся, а туман лежал плотным кольцом, будто задушить хотел. Вспышки магии мелькали то тут, то там, но всё это больше походило не на защиту, а на последние искры в умирающем костре.

Я сжал кулаки. Сердце билось ровно, почти спокойно, но в груди копилось то самое чувство, которое всегда толкает меня вперёд — когда отступать уже поздно.

Воспоминания всплыли сами собой: как меня приговорили без суда и следствия, как смотрели сверху вниз, пока я падал. Глупая усмешка скользнула по губам.

А теперь вы сами зовёте. Пусть и без слов. Не кричите, не молите — но стоите там, за своей стеной, и ждёте чуда. Только вот чудо вы отвергли тогда, когда оно стояло перед вами.

Злость перемешивалась с горечью, а горечь с упрямой гордостью. Я не собирался становиться их спасителем — и не хотел им быть. Но смотреть на то, как всё рушится, и проходить мимо? Это было бы слишком даже для меня.