И наконец я увидел ворота.

Слово «дверь» сюда не подходило. Это была не конструкция, которую можно открыть и закрыть. Это был монолит, вставленный в стену, как заглушка в сосуд. Гладкая поверхность, высотой… выше любого здания, которое я видел в современных городах. На ней — символы. Не украшения. Схемы питания и блокировки, переплетённые как нервы.

Я стоял перед ними, запрокинув голову, и почувствовал себя маленьким.

— Ну да, — пробормотал я. — Зачем делать просто, если можно сделать так, чтобы любой нормальный человек развернулся и ушёл.

Я подошёл ближе и положил ладонь на поверхность.

Холодная. Живая. Отзывается вибрацией на прикосновение.

Ворота не издали ни звука, но под моими пальцами прошла волна, будто кто-то принял решение. Символы на поверхности чуть изменились — перестроились, как узор на воде.

И ворота начали открываться.

Не полностью.

Ровно настолько, чтобы я прошёл.

Узкая щель, в которую можно протиснуться человеку в доспехе, но не больше. Как приглашение. Или как контроль: «Мы впустим тебя, но не пустим толпу».

Я стоял перед этим разрезом и вдруг понял, что реактор там, за воротами, уже знает меня. Не как «чужого». Как подключаемого.

От этой мысли стало неприятно.

Я поправил ремень на плече, проверил, сколько осталось клинков, и сделал вдох.

— Ладно, — сказал я тихо. — Посмотрим, что у тебя внутри.

И шагнул в щель.

Я ожидал увидеть многое.

Кристалл размером с дом.

Сферу.

Алтарь.

Да хоть гору костей и проводов — после всего, что я уже видел, удивить было сложно.

Но то, что открылось за воротами, всё равно заставило меня остановиться.

Зал был огромным. Не «большим», не «просторным» — именно огромным, рассчитанным не на людей и даже не на города, а на нечто, что мыслило другими масштабами. Потолок терялся где-то в темноте, стены уходили дугами, образуя не прямоугольник, а сложную, выверенную геометрию, будто само пространство здесь подчинялось расчёту.

И в центре зала билось сердце.

Реактор.

Но не кристалл — нет.

И не сфера.

И даже не единый объект.

Это была многослойная структура, собранная из колец, узлов, переплетённых магических контуров и энергетических жил. Одни элементы вращались медленно, почти лениво. Другие — дрожали, вибрировали, как натянутые струны. Третьи вообще казались неподвижными, но я чувствовал, что именно они держат всё остальное в равновесии.

Он пульсировал.

Не светом — смыслом.

Каждый его удар проходил через якорь, через кости, через зубы. Это было похоже на присутствие чего-то живого, но не в привычном понимании. Не существа — функции. Механизма, которому плевать, кто перед ним стоит, если тот может быть полезен.

Я сделал несколько шагов вперёд, и тогда заметил их.

Трое.

Они стояли полукругом вокруг реактора, на одинаковом расстоянии друг от друга, будто были частью схемы. Человекоподобные ящеры — но слово «ящер» здесь подходило лишь формально. Это были не звери, не мутанты и не монстры в привычном смысле.

Слишком… аккуратные.

Идеальная симметрия тел.

Пропорции выверены до миллиметра.

Мышцы не «накачанные», а сформированные, как если бы их печатали по шаблону.

Чешуя — не природная, а упорядоченная, с повторяющимся узором, словно броня, выросшая сама из себя.

Но самое главное — жгуты.

Толстые, светящиеся энергетические линии выходили из реактора и входили прямо в их позвоночники, в основание черепа, в грудную клетку. Не подключение — вшивание. Не подача энергии — питание.

Они не просто получали силу.

Они были частью системы.

Я остановился.

Медленно выдохнул.

И посмотрел им в глаза.

Точнее — туда, где у них должны были быть глаза.

Пустота.

Не безумие. Не ярость. Не боль.

Пустота, в которой осталась только одна функция: уничтожить всё живое, что не является частью схемы.

И в этот момент я понял.

— Это не охрана… — пробормотал я. — Это расходники.

Мысль была холодной и ясной. Этих существ не планировали сохранять. Их не предполагалось «отключать» или «обслуживать». Они были узлами, временными стабилизаторами, живыми предохранителями. Пока они подключены — реактор работает так, как нужно. Когда перегрузка станет критической — они просто сгорят первыми.

И система пойдёт дальше.

Реактор пульсировал сильнее.

Жгуты на их спинах засветились ярче, и я почувствовал, как давление в зале изменилось. Воздух стал гуще, будто кто-то начал медленно сжимать пространство.

Я инстинктивно сместил вес, проверил опору под ногами, отметил расстояния.

Трое. Связаны. Пока запитаны — регенерация будет безумной.

Я ещё успел подумать, что хорошо бы сейчас быть где-нибудь в другом месте.

Именно в этот момент все трое одновременно повернули головы.

Без рывка.

Без звука.

Синхронно, как отражения друг друга.

Их пустые глаза уставились прямо на меня.

Реактор сделал очередной удар.

А я понял, что дальше будет очень, очень плохо.

Они двинулись одновременно.

Без крика, без рыка, без «я тебя убью». Просто — шаг, и дальше мир превращается в задачу, которую нужно решить прямо сейчас, иначе тебя сотрут в порошок.

Я успел только развернуть корпус и выставить клинок — и первый удар пришёлся так, будто в меня врезалась телега на полном ходу. Доспех вспыхнул тонкой сеткой света, погасил основную часть, но ноги всё равно поехали по полу. Я вцепился в рукоять сильнее, чем нужно было, потому что тело уже понимало раньше головы: это не те, с кем играют в «красиво».

Ящеры были… быстрее.

Не «быстрые для больших», а просто быстрее меня — в реакции, в смене направления, в том, как они читали движение.

Второй зашёл справа, почти одновременно с первым. Я видел его боковым зрением, но «видеть» было мало. Он не обходил, не искал слабое место — он уже знал, куда бить. Лезвие сверкнуло, я отбил, и от удара рука онемела до плеча. Секунда — и третий был уже сзади.

Три точки давления. Три траектории. Три одинаковых тела, но с разной манерой: один ломал, другой резал углы, третий искал момент, когда ты откроешься.

Я шагнул назад, ближе к стене, чтобы не дать им окружить меня идеально. Стена здесь была не стеной, а гладкой дугой — как внутренняя поверхность огромного кольца. Удобно для архитектуры, неудобно для жизни.

— Ну давайте… — выдохнул я. — Покажите, что вы умеете.

Они показали.

Я рубанул по руке ближайшему — чисто, глубоко, как надо. Клинок вошёл в плоть так, как и должен. Я почувствовал сопротивление, потом — облегчение, и рука… должна была отвалиться. Если не полностью, то хотя бы перестать работать.

Она перестала работать на долю секунды.

А потом ткани начали стягиваться. Не «заживление», не «регенерация», а будто кто-то накинул на рану невидимый жгут и резко затянул. Мышцы вернулись на место. Кости, если они были задеты, просто щёлкнули и встали в правильное положение. Крови почти не было — всё тут же запекалось светом, который шёл по энергетическому жгуту от реактора.

Я успел только моргнуть, а он уже снова бил.

Удар в корпус — я отбил, но клинок в момент контакта вспыхнул тонкой рябью. Словно металл пытался сказать мне: «Я не артефакт. Я не должен это терпеть». И я его понимал.

Один из ящеров поймал моё лезвие на свой предплечье — не защищаясь, а фиксируя. Он намеренно подставился, и я почувствовал, как клинок вязнет. Не в кости — в чём-то другом. В плотности, в энергии. В том, что подпитывало его изнутри.

Второй тут же ударил мне в голову.

Доспех вспыхнул, погасил большую часть, но мир всё равно качнулся. В глазах на мгновение потемнело, как будто кто-то резко дёрнул занавес. Я вывернулся, ушёл вниз, почти на колено, и в этот же момент третий прошёл сверху — ударом, который должен был разрубить меня пополам, если бы попал.

Он не попал. На сантиметр.