Первый Меченный попытался разорвать дистанцию. Правильно. Чисто. Он начал формировать связку, рассчитывая на подавление и добивание группой.

Я оказался рядом раньше, чем он закончил.

Клинок вошёл под рёбра, с разворотом, чтобы не застрять. Удар короткий, без замаха. Я даже не смотрел, как он падает — уже смещался к следующему.

Второй бил по площади, надеясь остановить меня. Я принял часть удара на доспех, остальное пропустил мимо, шагнув внутрь сектора. Удар по шее, разворот, толчок ногой — тело отлетело и замерло, не долетев до земли.

Они перестали пытаться работать как группа.

Каждый стал драться за себя.

Это было видно по мелочам: запоздалые импульсы, лишние движения, попытки усилиться в одиночку. Строй рассыпался, превратился в набор отдельных угроз. Опасных — да. Но управляемых.

Я убивал быстро.

Не выбирая эффектных решений. Не проверяя, можно ли обойтись иначе. Каждый бой — как закрытие двери: чётко, до конца, без щели.

Реакторы гудели, отдавая плотные пакеты энергии. Я чувствовал, как тело начинает требовать плату: замедление реакции, тяжесть в суставах, тупая боль под доспехом. В какой-то момент пришлось принять удар сознательно, потому что уходить было уже некуда.

Доспех выдержал.

Я — тоже.

Последний Меченный держался дольше остальных. Упрямо, молча, без попыток отступить. Он бил точно, экономно, будто понимал, что шанс только один. Я позволил ему подойти ближе, чем стоило, и ответил тогда, когда он вложился полностью.

Клинок прошёл насквозь.

Он ещё стоял секунду, не понимая, что произошло, а потом медленно осел на колени и упал лицом в песок.

Я остановился.

Не сразу понял, что больше никто не движется.

Тишина вернулась осторожно, словно проверяя, не ошиблась ли. Ветер прошёл по полю боя, сдвинул пепел, перевернул обрывки следов. Энергия рассеялась, фон выровнялся.

Я остался один.

Стоял, тяжело дыша, и не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только пустоту и усталость, которые нельзя было снять ни реакторами, ни волей.

Бой закончился.

И это было всё, что имело значение.

Я выдохнул и только потом понял, что до этого дышал урывками.

Воздух входил рывками, застревал где-то под ключицами, выходил со свистом сквозь сжатые зубы. Песок под ногами тёплый, почти горячий, и в этом было что-то неправильное: мир полумёртвый, солнце чужое, а земля будто всё ещё помнит огонь дракона и удары магии.

Доспех держал форму, но не выглядел цельным. По поверхности гуляли редкие разряды, как остаточные судороги. Внутри что-то стягивалось и отпускало, будто защита пыталась одновременно залатать меня и не развалиться. Я провёл ладонью по боку. Пальцы встретили липкую влагу. Крови почти не было — только след, который доспех уже забрал, размазал, закрыл.

Боль не отпускала. Она сидела в плечах, в шее, в пояснице. Тупая, вязкая, без острых пиков. Та, что не заставляет вскрикнуть, но постепенно съедает внимание и делает каждую мысль тяжелее.

Я прислушался к фону.

Четыре реактора работали. Их отклик ощущался иначе, чем раньше — не как чужая махина, которую я дёргаю за провода, а как система, которая уже включила меня в схему. Поток шёл ровно, почти ласково, но в этом и была угроза. Слишком легко. Слишком доступно. Слишком заметно.

Я усмехнулся, и усмешка получилась кривой.

— Ну давай, — пробормотал я в пустоту. — Смотри, запоминай.

Пустыня молчала. Никаких криков, никаких шагов. Только ветер, который опять начал работать по привычке, сглаживая следы, засыпая воронки, уводя запах озона. И всё равно в воздухе висела память: горечь сожжённой магии, резкость металла, кислый привкус чужой энергии.

Я поднял голову и посмотрел туда, где пару минут назад стоял Высший.

Там ничего не было.

Он не ушёл — исчез. Без следа, без разрыва, без шва. Так, будто реальность просто закрыла за ним дверь. И этот жест был понятнее любого предупреждения: он мог приходить и уходить, когда захочет. Я ему был интересен ровно до тех пор, пока оставался задачей.

«Тебя что-то питает».

Я повторил фразу про себя, не копируя голос, только смысл. Сухой, без эмоций. Он не пытался меня унизить, не пытался запугать. Он просто поставил галочку.

Они увидели.

Не то, что я могу драться. Не то, что я способен убить дракона и разложить элитных Меченных по песку. Это — шум. Этим можно восхищаться, на это можно злиться, это можно обсуждать на совещаниях.

Они увидели другое.

Я не выдыхаюсь там, где должен.

Я не горю изнутри, хотя нагрузка уже давно должна была сжечь нервные каналы и разорвать якорь. Я держу темп, даже когда тело просит лечь и перестать существовать.

И это для них хуже любого удара.

Потому что теперь вопрос не «как меня убить», а «что меня кормит».

Они не станут больше присылать случайные о ряды. Не станут тратить время на разведку, если уже получили ответ. Они отрежут источник — и только потом придут за мной.

Или придут сразу, чтобы не дать мне сделать ещё один шаг.

Я провёл языком по зубам. Там был металлический вкус, и он не уходил. Кровь во рту — мелочь. Слишком много было мелочей.

Посмотрел на поле боя.

Дракон лежал далеко, распластанный, как обломок другой эпохи. Рядом — тела Меченных, ровные, собранные в странную линию, будто кто-то специально укладывал их под мой маршрут. Я знал, что это случайность. И всё равно картинка выглядела как предупреждение: так будут выглядеть мои дни, если я продолжу.

Я поднял руку и разжал пальцы.

Лёгкий импульс прошёл по коже, по доспеху, по воздуху. Проверка, что я всё ещё чувствую себя. Что я не превратился в механизм, который работает только пока питается.

Питается.

Я снова услышал это слово и поймал себя на желании оглянуться — не потому что боялся атаки, а потому что хотел увидеть взгляд Высшего ещё раз. Хотел понять, что именно он заметил. Где именно я «не совпал».

Но он уже ушёл.

Оставил меня один на один с выводами.

Маски сброшены.

Теперь они знают: у меня есть источник. И если они умны, они уже строят план, как меня от него оторвать. А умными они быть обязаны, иначе не сидели бы на вершине столько времени.

Я выдохнул, медленно, ровно. Дыхание наконец-то начало подчиняться.

Тело держалось. Через боль, через усталость, через трещины. Доспех тянул силы из реакторов, как из трубопровода. Ровно столько, чтобы я не свалился прямо сейчас.

Я поднялся с места, хотя колени просили остаться. Плечи дернуло. Спина отозвалась тупым ударом, как будто кто-то приложил кулаком изнутри.

— Дальше будет хуже, — сказал я вслух, чтобы услышать это не только в голове.

Песок не ответил.

Я кивнул сам себе, будто получил подтверждение.

Отступать некуда. Потому что я сам запустил этот маховик. Я мог бы остановиться раньше. Мог бы спрятаться, переждать, выбрать другой мир, другую ветвь, другую жизнь.

Мог.

Но тогда всё, что я сделал, превратилось бы в длинную цепочку случайностей, которые ничего не изменили.

Я шёл по поверхности, держа фон стянутым ближе к телу. Привычка. Реакторы отзывались ровно. Давление шло постоянным слоем, без всплесков, без провалов. За последние часы я к этому привык. Оно стало фоном — как шум крови в ушах после долгого бега, который перестаёшь замечать, пока он не меняется.

Мир вокруг был пустым и сухим. Барханы тянулись волнами, будто застывшие в момент движения. Песок здесь был не мелким — тяжёлым, с примесью стеклянной крошки и каменной пыли. Под ногами попадались рваные плиты, обломки древнего бетона, остатки дорог, которые давно никто не чинил. Края плит сколоты, арматура торчит, как оголённые кости. Пыль цеплялась к губам, к языку, скрипела на зубах. Я дышал через фильтр, но запах всё равно пробивался — сухой, старый, будто этот мир давно выдохся и теперь просто не знал, что делать с остатками воздуха.

На горизонте появился силуэт города. Низкие коробки зданий, вытянутые прямоугольники, поставленные без всякого вкуса, но с расчётом. Мёртвые улицы тянулись между ними прямыми коридорами. Над некоторыми кварталами торчали остовы мачт, антенн, кранов — тонкие линии на фоне бледного неба. Город выглядел пустым и выжженным, как сотни других, которые я видел за это время.