Зал реактора встречает тишиной без эха. Опоры целы, плиты на местах, только центр «мертв». Ядро не отброшено в сторону — оно смещено на пару шагов, будто его просто вынули и положили рядом. Печать не рваная, как в первом городе, а перерезанная: два чётких разрыва, выверенных по линиям. Здесь знали, куда бить, и не тратили время на лишнее.

Я не присаживаюсь надолго.

Сначала — страховка контура. Короткие перехваты на узлах, чтобы печать не поползла, если ядро дёрнется. Потом — восстановление разрывов. Не рисую заново, а сшиваю: линия к линии, символ к символу, проверка отклика сразу, без ожиданий. Там, где чувствую пустоту, добавляю слой — тонко, без напора, давая камню принять форму.

Ядро ставлю почти сразу.

Поднимаю — легче, чем первое, или я просто привык. Возвращаю в гнездо без паузы, выравнивая по пазам одним движением. Печать принимает его спокойно. Нет рывка, нет кашля. Воздух дрожит едва заметно, будто зал выдохнул и снова набрал воздуха.

Питание возвращается ровно.

Без всплеска, без удара по нервам. Поток входит мягко, но плотно. Тело отвечает сразу: выправляется осанка, уходит ватность в пальцах, движения становятся тише и точнее. Доспех подстраивается без задержки, как будто всё это время ждал именно этого.

Четыре реактора — это возможность выбирать направление, держать темп, планировать следующий шаг, а не реагировать. Я не чувствую эйфории. Просто отмечаю факт.

Работает.

Значит, времени у меня стало больше. И это время я потрачу правильно.

Я чувствую третий город ещё на подходе.

Фон меняется, натягивается. Воздух становится плотнее, будто в нём провели струны и медленно начали их подтягивать. Не давление, не угроза — готовность. Такое бывает там, где долго воюют и не ждут случайностей.

Вход в третий подземный город виден издалека. Плита не просто вскрыта — её разнесли. Камень расколот грубо, но точно, удар направленный, без лишнего разрушения вокруг. Проход открыт почти до лестницы, будто тому, кто работал, было важно не терять ни секунды на расчистку.

Я останавливаюсь за несколько десятков шагов.

У кромки прохода стоит он. Фигура в боевых доспехах. Массивная, собранная, уверенная. Ни лишних украшений, ни демонстративной силы. Доспехи не блестят — они носят следы ударов и ремонтов. Не показных, а рабочих. Таких, которые не прячут, потому что завтра будет новый бой.

Он стоит так, как стоят те, кто привык, что вокруг — поле сражения. Не напрягается, не ищет угрозу взглядом, не сканирует пространство. Просто присутствует, и этого достаточно, чтобы мир вокруг подстраивался под него.

Следы силы заметны сразу.

Песок вокруг не вздыблен и не спёкся. Он приглажен, будто его прижали к земле ладонью. Обломки лежат не хаотично — они отодвинуты, разложены, освобождая проход. Не аккуратно, а функционально. Так убирают то, что мешает движению, не задумываясь о красоте.

Я чувствую его энергию и понимаю: это не просто стихия.

В нём есть дисциплина. Сжатая, выстроенная, подчинённая цели. Поток не разливается, не фонит — он встроен в движения, в стойку, в саму манеру стоять. И внутри этого порядка есть чужая нота. Тот самый оттенок, который я уже ловил раньше. Не родной этой вселенной. Не случайный. Вплетённый.

Настоящий бог войны.

Не тот, кто кричит о битвах. И не тот, кто жаждет крови. А тот, для кого война — среда обитания.

Я не ускоряюсь. Не прячусь. Не тяну клинок раньше времени.

А фиксирую дистанцию. Отмечаю возможные траектории отхода, точки, где рельеф может сыграть в мою пользу, и места, где он будет сильнее. Реактор под землёй ещё работает, но ненадолго — это ясно даже без подсказок. Он пришёл не отключать. Он пришёл закончить.

И я понимаю: дальше всё будет решаться не количеством энергии и не скоростью реакции.

А тем, кто из нас лучше умеет воевать.

Он уже почти сделал шаг вниз, к лестнице, когда остановился.

Не обернулся резко — просто замер на долю секунды, будто что-то щёлкнуло внутри. Потом медленно повернул голову. Так реагируют, когда присутствие другого чувствуют.

Взгляд у него тяжёлый. Не давящий — оценивающий. Скользит по мне быстро, без задержек, отмечает стойку, положение плеч, дистанцию. Не ищет слабость — фиксирует исходные данные.

Улыбка появляется коротко и сразу пропадает. Не ухмылка и не насмешка. Рабочая. Такая, какой улыбаются те, для кого бой — привычная среда, а не событие.

— А вот и виновник торжества, — говорит он спокойно. Голос низкий, сухой. — Убить сразу или дать помучаться?

Я не двигаюсь. Не ускоряю дыхание. Фон держу собранным, плотным, не расплескиваю. Реакторы за спиной работают ровно, и этого достаточно, чтобы не торопиться с ответом.

— В тебе чужая сила, — говорю я, не повышая голоса. — Где-то я такое уже встречал.

Он чуть прищуривается. Не удивление — интерес. Как у человека, которому показали знакомый след в неожиданном месте.

— Интересно, — произносит он. — И ты выжил после встречи с ними?

Я сдвигаю вес на переднюю ногу. Клинок ещё опущен, но рука уже знает, куда пойдёт движение. В такие моменты лишние слова только мешают.

— Мало кто выжил после встречи со мной.

Он не смеётся. Даже не меняет выражение лица. Просто делает шаг вперёд.

Шаг короткий, без разгона. И сразу — удар.

Не широкий, не демонстративный. Проверочный. В корпус, с точным расчётом дистанции. Так бьют, чтобы понять, кто перед тобой, а не чтобы закончить бой.

Я отвечаю сразу.

Клинок поднимается в линию, без замаха. Фон стягивается к телу плотнее, реакторы подхватывают синхронно, без рывка. Доспех смыкается, принимая нагрузку, и мир вокруг сужается до нескольких метров между нами.

Металл встречает металл. Энергия гасится, не взрываясь, не расплёскиваясь. Удар — и сразу движение, без паузы, без взгляда назад.

Бой включается.

Без отсчёта. Без сигнала. Без возможности отступить и подумать позже.

Просто потому, что оба мы здесь именно за этим.

Он не разгоняется. Ему это не нужно.

Первый удар приходит сразу после столкновения клинков. В сустав. Точно туда, где доспех работает сложнее всего: стык пластины и подвижного сегмента. Я успеваю закрыться, но не полностью. Отдача проходит глубже, чем хотелось бы, и кость отзывается глухим звоном.

Он уже там, где должен быть.

Второй удар — ниже, почти в горло. Чтобы вынудить поднять плечо, изменить стойку. Я ухожу корпусом, клинок идёт по дуге, цепляя его доспех в ответ. Искры летят коротко, без вспышек. Он принимает касание, будто его и не было.

Третий — по линии смещения.

Я чувствую это: удар рассчитан на тот момент, когда я обычно ухожу. На привычку. На автоматизм. Я сбрасываю смещение в последний момент, вместо прыжка делаю шаг, и клинок проходит в сантиметре от его плеча. Он не удивляется. Просто перестраивается.

Он дерётся как военный. Не как дуэлянт. Не как бог, привыкший к превосходству. Удары короткие, экономные, без лишней энергии. Каждое движение — с расчётом на продолжение, на следующий шаг, на ответ противника.

Я отвечаю тем же.

Никаких площадных заклинаний. Никаких всплесков. Короткие импульсы — ровно столько, чтобы сбить траекторию. Работа ног — постоянно, без остановки. Клинок идёт по сочленениям брони, по местам, где даже идеальная защита должна двигаться.

Он чувствует мой ритм быстро. Слишком быстро.

Начинает резать его. Чуть ускоряет темп, потом резко сбрасывает, вынуждая меня догонять. Заставляет дышать чаще. Не даёт восстановить паузу. Каждый мой вдох приходится на его движение.

Доспех держит. Реакторы тянут меня обратно, подхватывают там, где я уже должен был опоздать. Я успеваю закрываться на долю секунды раньше, чем должен был. Этого хватает.

Но цена есть.

Он ловит момент, когда я смещаю вес на правую ногу, и в этот же миг входит плечом, коротко, жёстко. Удар по ребру — не режущий, ломающий. Доспех принимает, гасит пик, но внутри всё равно гудит, будто по мне прошёлся молот.