Поле смотрело на меня.

Сжатой массой, готовой снова двинуться.

Я не стал считать дальше.

Треть — это результат.

Остальное — работа.

Я стоял.

Пока стоял — бой продолжался.

Копьё перестало быть просто оружием.

Я понял это не сразу. В тот момент, когда шаг стал короче, чем планировалось, а вес ушёл не в стопу, а в плечо. Древко приняло его без возражений. Жёстко. Надёжно. Как принимают то, что давно должно было стать частью схемы.

Теперь я опирался на копьё между ударами.

Не демонстративно.

Не как раненый, который ищет костыль.

Просто как на точку баланса, вокруг которой можно выстроить движение.

Шаг — укол.

Смещение веса — срез.

Опора — толчок.

Я перестал «держать позицию». Я цеплялся за неё.

Бой стал короче.

Без длинных серий, без красивых связок. Удар — и сразу следующий. Не потому, что так эффективнее, а потому что дольше нельзя. Каждая лишняя доля секунды тянула энергию, которой уже не было в запасе.

Враги подходили ближе — не из смелости, а потому что понимали: дистанция больше не работает в их пользу. Я встречал их почти вплотную. Иногда настолько, что чувствовал тепло тел, запах металла, чужое дыхание, сбившееся от напряжения.

Копьё входило коротко.

В узел.

В плечо.

В горло.

Я не вытаскивал его сразу — использовал как рычаг, разворачивая противника, сбрасывая его под ноги следующему. Потом — резкий толчок, освобождение, новый укол.

Между ударами я опирался на древко.

Иногда — всего на мгновение.

Иногда — на полный вдох.

Оно держало.

Не жаловалось.

Не задавало вопросов.

В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не широко. Не весело. Просто — уголком рта, сквозь кровь и сухость губ. Враг шёл плотнее, шаги синхронизировались, давление снова росло, и в этом было что-то до смешного предсказуемое.

— Не переживайте, — сказал я вслух, не повышая голоса. — Я похороню вас всех без почестей, но с фейрверком.

Голос получился хриплым.

Слова — без интонации.

Как констатация.

Никто не ответил.

Они не реагировали.

Не замедлялись.

Не ускорялись.

Просто шли.

Я снова сместил вес на копьё, проверил опору — и пошёл им навстречу.

Мир начал расползаться не сразу.

Сначала — зрение. Края поля поплыли, как будто кто-то стёр чёткость грязной тряпкой. Контуры дрожали, противники двоились на мгновение, потом снова собирались в единое целое. Я моргнул — не помогло.

Потом — звук.

Удары, которые раньше отзывались гулом в груди, стали глухими, будто я слышал их через слой плотной ткани. Крики, команды, треск магии — всё ушло на второй план. Остался только низкий, вязкий фон, похожий на давление воды на уши, когда ныряешь глубже, чем привык.

Мир словно опустился под воду.

Движения замедлились. Я по-прежнему видел, как враг замахивается, но между «увидел» и «ответил» появилась лишняя пауза. Малая. Опасная. Та самая, за которую обычно платят жизнью.

Я продолжал тянуть энергию.

Аккуратно, как тянут последний глоток из почти пустого сосуда, стараясь не треснуть стенки.

Реакторы отзывались тяжело, с сопротивлением. Потоки стали жёсткими, будто энергия больше не хотела идти, будто каждый импульс приходилось вырывать из сцепленных пальцев. Доспех уже не «подхватывал» — он просто существовал, как слой боли между мной и миром.

Я сделал шаг. Потом ещё один.

Копьё приняло вес.

Я выровнялся.

И в этот момент…

Отклик исчез.

Словно кто-то выдернул штекер из самой глубины. Без предупреждения. Без инерции. Один миг — и третьего потока больше не было. Пустота. Глухая, сухая, абсолютная.

Тело отреагировало раньше, чем мысль.

Судорога прошла снизу вверх, резко, жестоко. Ноги подкосились, пальцы сами разжались, и копьё едва не выскользнуло из руки. В позвоночник будто вбили клин, заставив выгнуться, задержать дыхание, потерять ритм.

Зрение окончательно поплыло.

Мир дёрнулся, накренился, ушёл в сторону. Колени дрожали от отказа системы, которая больше не справлялась с нагрузкой.

Третий реактор был выключен.

Я это не понял.

Я это ощутил.

Как вырванный нерв.

Как пустоту там, где ещё секунду назад была опора.

Я остался стоять.

Я даже не сразу понял, что сплюнул — просто почувствовал во рту тёплую горечь и позволил ей стечь вниз. Песок у ног потемнел. Ненадолго. Его тут же затоптали.

Я стоял. Формально — стоял. По факту — держался на упрямстве и копье, которое перестало быть оружием и стало костылём. Ноги подгибались с задержкой, будто сигнал до них доходил через повреждённую линию. Каждый шаг приходилось подтверждать усилием, как чужой.

Щитов почти не осталось.

Где-то ещё держались остатки аварийных слоёв, но они не гасили удар. Они лишь сообщали телу, что удар был. Иногда — уже после того, как боль доходила.

Доспеха больше не было.

То, что когда-то распределяло нагрузку, принимало на себя перегрев, выравнивало микроповреждения, теперь стало частью меня. Металл вплавился в мышцы, в сухожилия, в кости. Я чувствовал его не как броню, а как инородное тело — тяжёлое, горячее, мёртвое. Оно не защищало. Оно мешало умирать слишком быстро.

Враги это почувствовали.

Давление изменилось. В богах проснулась наглость. Они пошли ближе. Удары стали короче, злее, направленнее. Больше не было осторожных проверок, больше не было разведки боем. Они били туда, где раньше не рисковали: в корпус, в шею, в голову.

Один удар прошёл вскользь — по плечу. Я едва успел провернуть корпус, но даже так внутри что-то хрустнуло. Не кость. Что-то глубже. Я не стал проверять.

Второй удар я принял копьём. Древко треснуло, но выдержало. Я ответил автоматически — коротко, без замаха, просто потому что иначе не успел бы. Противник упал, и на его место тут же встал следующий.

Я видел это краем глаза.

Мир сузился до нескольких метров вокруг. Всё дальше было неважно. Там могли стоять Высшие, могли готовиться новые волны — сейчас это не имело значения. Значение имело только то, выдержу ли я ещё один шаг.

Я тянул оставшийся поток.

Последний.

И он уже не поднимал на ноги. А просто не давал рухнуть сразу.

Осознание пришло без паники.

Продолжать в таком темпе невозможно.

Тело больше не конвертировало усилие в результат.

Ещё немного — и любое движение станет лишним.

Ещё немного — и даже упрямства не хватит.

Я всё ещё стоял.

Но это уже был не бой.

Это был обрыв, к которому я подошёл вплотную.

Масса впереди дрогнула.

Не от страха — от команды, которую никто не произносил вслух. Просто те, кто давил на меня минуту назад, внезапно начали отступать на полшага, потом ещё на полшага. Кто-то разворачивался боком, кто-то опускал оружие, кто-то наоборот подтягивал ремни и проверял амулеты, будто собирался стать свидетелем, а не участником.

Пыль ещё стояла стеной. В ней мелькали силуэты, вспышки, обрывки чужих печатей. И всё это постепенно отходило назад, освобождая коридор.

Я не обрадовался.

Даже не успел подумать «наконец-то». Внутри было пусто, и в этой пустоте любой лишний звук казался подозрительным. Я просто стоял, опираясь на копьё, и пытался не потерять равновесие, пока мир вокруг меняется без моего участия.

Кто-то из Меченных прошёл мимо, не глядя на меня. Ушёл в сторону, как будто я уже не цель. Будто цель сменилась.

Тишина пришла не сразу. Она накрыла постепенно, вытесняя шум боя, как вода вытесняет воздух из трещины. Сначала стихли крики, потом — команды, потом — скрежет металла. Остались только редкие стоны тех, кто ещё дышал, и шуршание песка, который оседал на горячий камень.

Я поднял голову.

Они шли.

Две фигуры. Не торопясь. Не прячась за строй. Не пытаясь впечатлить.

Уверенность их шагов раздражала сильнее любой угрозы. Ни ускорения, ни суеты. Они шли так, как идут хозяева по собственной земле, когда им надо посмотреть на результат работы.