– Если не успеем до темноты, то поставим палатку в долине реки, под горой Ача-Тай, – отозвался он, оставив мрачные мысли при себе.
– Об этой горе ты говорил девочке, что пыталась продать тебе плохие аметисты?
– Да, об этой. Как видишь, до нее только от Аршата три дня пути, а она врала мне, что на всю работу потратила три дня.
Элина вежливо усмехнулась. Устроившись на бревне и подставив солнцу веснушчатое лицо, она принялась расчесывать волосы, а Ринат взялся готовить завтрак, изредка поглядывая на нее. Она, зная, что он смотрит, изящно перебирала пряди и улыбалась задумчиво и слегка рассеянно, но он не любовался ее красотой. О чем же они говорили, что она такого предлагала? В умении этой кошечки быть настоящей волчицей он не сомневался.
Федора явно мучила горная болезнь с непривычки. Элина выглядела более выносливой. А вот ее брат с трудом заставил себя выползти из палатки, едва добравшись до импровизированной кухни, уселся на бревно и угрюмо обхватил колени руками. Его короткая рыжая борода неряшливо торчала в разные стороны, помятое со сна лицо не выражало ничего, кроме усталого равнодушия. Ринату все больше казалось, что пойти в горы за сестрой была идея Элины, а он просто не смог оставить сестру одну и пошел следом, в целом не слишком жалуя туризм, тайгу и взбалмошность обеих девушек.
Смирившиеся с отсутствием выбора, ребята вяло ковыряли ложками гречневую кашу и жевали подсохший хлеб с сыром. Просыпались все долго, солнце забралось уже высоко и начало припекать, поэтому завтракать и собираться пришлось на жаре.
Дорога почти сразу от лагеря резко забирала вверх и петляла среди отвесных мшистых скал, спотыкаясь о камни и торчащие корни бродячих деревьев. Кое-где виднелись ленты, как и на другом берегу реки, вся земля, сырая и черная после ночного дождя, была истоптана округлыми следами.
– И как они здесь верхом ездят? – возмутилась Элина, в очередной раз рухнув носом вперед и не разбив его только потому, что Ринат успел подхватить ее за куртку. – Тут даже пешеход ноги переломает!
– Животным в природе лучше, чем людям, – резонно возразил он. – И даже лошади, которые в горах кажутся неуклюжими, карабкаются по этим тропинкам лучше нас.
Редкий лес превратился в настоящие северные джунгли, и продираться по ним пришлось еще долго. Под ногами змеями вились огромные и толстые корни кедров, по левую сторону, в глубокой скальной щели, шумела и грохотала река: чем выше забиралась дорога, тем громче становился плеск. Миновав полуразвалившийся забор и скрипучую калитку, шедшая впереди Элина вдруг застыла в изумлении. Взгляду открывался невероятной высоты водопад, серебристо-белый от брызг и пены. Мощная струя воды словно застыла во времени, и лишь капли, изредка долетающие до берега, напоминали о том, что это не стекло, не изящный хрусталь, а живая стихия.
Поток брал источник на вершине горы Ача-Тай и считался одной из причин, почему до нее так сложно добраться: в окрестностях не было ни одного брода, и чтобы перейти реку, нужно либо бродить ее снизу, где в одиночку можно только переплыть, либо карабкаться по скалам почти вертикально. Вспомнив юную торговку, Ринат задумчиво улыбнулся и покачал головой. Даже ему был не под силу этот подъем в одиночку.
Тропинка, то появляясь, то вновь прячась среди мшистых камней и густых зарослей рододендрона, уносилась вверх и вверх, только изредка выходя на ровную местность по альпийским лугам. Рододендрон цеплялся за ботинки, беспощадно развязывал шнурки, колол руки и предательски скользил, если приходилось за него держаться. Если в лесу было просто серо и сыро, то, когда вышли на открытую местность, туман неожиданно стал сгущаться, обступать со всех сторон, а потом и вовсе заморосил дождем, но таким мелким, что одежда даже не успевала промокнуть. Тонкие, хрупкие и холодные иглы сыпались с неба и сразу же таяли на рукавах, на ладонях, ресницах.
Элина зябко передернула плечами и отстегнула от рюкзака штормовку. Идти в тумане было тоскливо, и она вновь отыскала руку охотника, ее влажная от мороси ладошка скользнула в его ладонь.
– Боишься потеряться?
– Абсолютно серьезно! Отстану на пару шагов и упаду в какую-нибудь пропасть.
– Здесь нет никакой пропасти. Разве что свалишься в реку.
– Мы как будто идем прямо по небу…
– Так и есть, – серьезно ответил Ринат. – В этих краях есть легенда…
– Опять легенда!
– Что поделать. На сказках строится мир тех, кто отрицает реальность. Пхади верят, что покровитель этих мест и всех путешествующих – небесный воин, небожитель Гэсэр.
– Какой-то местный сказочный герой?
– Вроде того. Много испытаний выпало Гэсэру, прежде чем он победил железного демона с чугунным кнутом, но труднее всего было спасти дочь Небесного владыки, Нуран-Гохон, – заговорил Ринат серьезно и негромко. – Тяжело заболела царевна, лучшие небесные лекари пришли ко двору Владыки, но никто не знал, что с ней. Только один, древний старик, сказал, что излечит ее белая птица, поющая по ночам в первый месяц лета. Никто не знал, где такую найти. Раньше царевна и сама много пела, призывая утром – солнце, а ночью – луну, и так, что от ее нежного, чарующего голоса распускались цветы и зажигались звезды. Но давно уже не было слышно пения красавицы Нуран-Гохон, только горькие слезы лились рекой на небе, и целыми днями шел дождь, и выходили из берегов реки на земле. Тогда, страдая от всеобщего горя, Небесный Владыка призвал к себе храброго воина – богатыря Гэсэра – и велел ему принести белую птицу, что поет в первый месяц лета под луной. Нелегок был путь через горы, разлившиеся реки и неприступные скалы, но шли дни, сменялись луны, и к первому месяцу нового лета отыскал Гэсэр белого соловья в самой глуши таежных долин. И когда принесли царевне этого соловья, приложили к ее груди, так голос птицы слился с ее голосом, нежным и слабым, и два небесных сердца забились вровень. Соловей запел – запела и девушка, и встала на ноги, и вскоре, как ни в чем не бывало, радовала отца и все Небо. Цветы снова цвели, звезды снова зажигались по ночам. Небесный Владыка предложил храброму богатырю Гэсэру взять Нуран-Гохон в жены, но тот отказался, ведь уже давно и счастливо был женат на другой. Тогда Нуран-Гохон захотела видеть его каждый день, и батыр воткнул в землю нож. Там, где вонзилось лезвие, камни стали изменять свой вид, принимая человеческий облик. С тех пор каменный воин всегда на страже покоя небесной царевны.
– Красивая сказка, – заметила Элина. На открытой местности туман рассеивался, бродил, как ему вздумается, и окружающие суровые пейзажи девушке были наверняка интереснее местных поверий. – Но верить в нее…
Неожиданно она остановилась и замерла, как вкопанная. Ринат даже споткнулся ненароком, удержав ее за плечи. Элина смотрела снизу вверх на внушительное нагромождение камней, очень напоминающее человеческую фигуру, закрытую круглым степным щитом.
Сказка пришлась очень кстати. Пораженная таким совпадением, Элина недоверчиво разглядывала фигуру каменного богатыря. Немного опомнившись от первого изумления, она обошла его кругом, заглянула за широкую каменную спину, восхищенно дотронулась до круглого камня-щита. Сложив ладони у груди, Ринат поклонился небесному хранителю и коснулся острого обломка скалы – наконечник копья. Ему всегда казалось, что после этого камень теплеет.
Парней каменный богатырь не заинтересовал. Они почтительно покосились на груду камней, проходя мимо, Федор сфотографировал, но тем не менее спокойной прошел дальше. Обернувшись уже на подъеме, Ринат вдруг увидел, что камень, на котором ветра выдолбили трещины, похожие на узкие глаза, как у горцев, снова повернут к ним. Небесный хранитель провожал маленькую группу долгим, задумчивым взглядом.
С плоского седла безымянного перевала уже виднелись огни вечернего Сайгута. Поселок был совсем крошечным, вдвое меньше Аршата и Хой-Готола, однако последний оплот хоть какой-то цивилизации манил туристов не меньше, чем прекрасные пейзажи, вкусная еда и горячие ванны. В Сайгуте смешались все три культуры, которые только можно было встретить на просторах Салхитай-Газара: машины а туристические джипы с оросскими номерами, лошади местных коневодов, этническая одежда – легкие, летящие ткани и широкие шаровары, подвязанные у щиколоток, молельные ленты, аметистовые украшения, добрая половина поселка – один огромный рынок, шумный, пестрый, насквозь пропахший горячей уличной едой, эфирными маслами сосны, кедра и таежных трав, кислым молоком, сыром и свежим, теплым деревом.
