Человек и зверь замерли друг напротив друга. Вокруг даже стихли крики и топот ног спасавшихся бегством: в этой безмолвной схватке будто замерло время, и вот, наконец, человек одержал первую победу: зверь кинулся на толпу за его спиной, надеясь растоптать наглеца, посмевшего встать на его пути, и другого, который так его напугал.
Одним движением Ринат расправил складной нож. В несколько прыжков айдас почти достиг цели, но неожиданно все, смотревшие на этот поединок, испуганно ахнули: кувыркнувшись вперед и сжав нож над головой обеими руками, Ринат исчез прямо под тяжелой тушей рогатого медведя. А тот, издав странный хриплый рев в последнем прыжке, вдруг распластался в воздухе и рухнул в желто-серую дорожную пыль.
Стало тихо. Так тихо, что скрип падающей торговой палатки показался неестественно громким. Охотника не было видно, а чудовище, вздрогнув в последний раз, дернулось и затихло. Глаза затянулись мутной поволокой.
Растолкав в стороны остолбеневших зевак, невысокая девушка в темной водолазке и черной косынке бросилась к звериной туше и помогла охотнику выбраться. Вся его одежда, лицо и руки были забрызганы темной кровью, но он держался уверенно и твердо. Вытерев о штанину липкий и скользкий нож, сурово взглянул на перепуганного паренька с камерой:
– Никогда не включай вспышку в дикой природе. Она этого не любит.
– Так я не знал, – проблеял подросток, надвинув кепку пониже на лоб. Ринат ничего не ответил. Зато успел заметить, как брезгливо сморщилась Элина, мельком оглядев его испачканные штаны и куртку, и как встревоженно взглянула на него Тамара – и как смущенно отпустила его руку, отступила на шаг, словно опомнившись.
После долгого перехода, жаркого дня и такого неожиданно страшного известия ему хотелось принять душ, забраться в спальник и до рассвета оттуда не вылезать. Он понимал, что на смерть нормальные, здоровые люди реагируют как-то по-другому, и его желание больше ничего не говорить и не слышать – это не боль, а лишь защитная реакция, панцирь.
Говорят, когда умирает близкий человек, он еще долго будет приходить во снах, чтобы разлука была не столь быстрой и болезненной. А он не помнил даже Митиного лица.
Улица притихла. После нападения торговцы, ворча и ругаясь на своем языке, принялись восстанавливать разбитый ряд и горестно подсчитывать убытки, перекрикиваясь друг с другом. В глухом поселке звери выходили из леса – и это было привычно, природа по своей натуре любопытна к людям. Но даже когда она невольно соприкасалась с миром людей так тесно, стоило относиться к ней с должным уважением. Не снимать животных и птиц со вспышкой, особенно прямо перед глазами. Не выбрасывать мусор в разлившийся ручей. Не поджигать бегущее по степи перекати-поле. Маленькая искра превратится в большой пожар. Незаметный поступок отзовется гулким и долгим эхом.
Они вернулись в гостевой дом горца Нимы. По старой дружбе хозяин предоставил Ринату лучшие комнаты, хотя и взял дорого – здесь стоило быть благодарным и за это. Заметив кровь и грязь на одежде охотника, он сперва отругал его за безрассудство, а потом бесплатно погрел пару ведер воды и вместе с ужином принес горячие лепешки и чай из горных трав, который никто, кроме Рината, не пил из-за крепости и горечи.
Элина беззаботно хвасталась сувенирами. На местном рынке ей удалось найти редкого лилового цвета молельные ленты, золотую статуэтку Небесного учителя с аметистовым лотосом над головой, занятный резной музыкальный инструмент с длинной ручкой и полой округлой коробкой внизу, подозрительно напоминающей консервную банку. Элина дернула струну, и тоскливый, протяжный звенящий звук рассыпался по комнате.
Ринат молча пил чай, Федор и Рома вяло ковыряли в тарелках маринованные грибы с брусникой, а потом и вовсе поднялись и ушли, сославшись на усталость и головную боль от высоты. Когда брат скрылся на лестнице, Элина поднялась тоже и бросила в сторону Рината лукавый взгляд:
– Ты отдыхать не собираешься?
– Не переживай, – отозвался он ровно, хотя даже его вечная беззаботность и навязчивость девушки начинали раздражать. Любой другой на его месте давно бы вспылил, однако его приглушенные чувства позволяли терпеть дольше, чем следовало бы.
– Нам завтра снова целый день идти. Уверен, что после сегодняшнего сможешь вести нас дальше?
– Со мной все в порядке, – ответил Ринат сухо и холодно. Девушка обиженно поджала губы, будто он ей в чем-то отказал, и, резко оттолкнувшись рукой от стола, поспешно скрылась наверху – только щелканье домашних сланцев оповестило о том, что она ушла в предоставленную комнату.
Ринат и Тамара остались наедине. Прикрываясь чашкой с чаем и глядя на нее искоса, он заметил, как она похудела, побледнела, осунулась. Некогда загорелое лицо с ярким румянцем во всю щеку, яркие синие глаза, пышные черные кудри – все потускнело, помрачнело, как на старой фотографии, хотя Тамаре недавно исполнилось тридцать. Откинувшись на спинку стула и придерживая одной рукой горячую чашку, она рассеянно смотрела в стену и по старой привычке кусала нижнюю губу. Меж тонких темных бровей легла усталая складка.
Отставив чашку, Ринат потянулся и положил свою руку на ее – тонкую, исхудавшую. Ее тонкое запястье скрылось под его широкой, загрубевшей ладонью.
– Почему ты не пойдешь спать? – произнесла Тамара тихо и глухо, будто из-под земли. – Девочка права, ты устал и мог пострадать сегодня.
– Это пустяки. Просто так я не пострадаю. А эта девочка – настоящая тигрица. Я предпочел бы поменьше с ней общаться, но мы вынуждены.
– Она хочет от тебя…
– Я знаю, – вздохнул Ринат и пристально взглянул на бывшую жену. – Но еще больше она хочет чего-то другого. Пока только непонятно – чего.
Устало прикрыв глаза, Тамара потерла висок свободной рукой. Бледность и слабость у нее были не только от пережитого горя и волнения: ощутимо действовала высота с непривычки. Поднявшись и оставив недопитый чай, Ринат наклонился и подхватил ее на руки со стула. Испуганно ахнув, Тамара схватилась за его плечи. В любой другой раз она бы вырвалась и сидела до последнего, только чтобы не быть с ним снова, таким холодным, каменным, чужим и непонятным. Но теперь у нее просто не осталось сил.
– Но в чем-то она права, – добавил Ринат. – Пойдем.
Осторожно поднявшись по крутой лестнице, он донес ее до комнаты. Тамара была высокой, но совсем легкой, почти как рюкзак, который ему доводилось таскать десятки дней. Да и, к тому же, последние остатки теплых и нежных чувств будоражил ягодный запах ее кожи и аромат мягких и чистых волос, что едва ощутимо щекотали его шею. В походе, да и в самих поселках Салхитай-Газара редко пахло чистотой: чем угодно, только не легкой свежестью.
В маленькой комнате было темно – только серебристая полоса лунного света лежала наискось, соединяя окно с потолком и полом. Под тяжелыми трекинговыми ботинками поскрипывали старые доски, и даже видавшая виды кровать скрипнула, когда охотник опустил свою ношу. Тамара легла на бок и закрыла глаза, и он сам расшнуровал ее ботинки, снял с нее запыленную ветровку, стянул с головы черный бафф и распустил небрежную растрепанную косу. Примятые в неаккуратные локоны, волосы с базальтовым блеском рассыпались по тонкой подушке, по старинке набитой конским волосом. Он сел рядом, провел рукой по мягкому изгибу ее плеча, талии, бедра. Тамара поймала его ладонь и слегка потянула.
– Не уходи, – прошептала она, и ее темные синие глаза в лунном свете блеснули, будто слезами, хотя и оставались сухими. Дважды просить не стоило: сбросив ботинки и куртку, Ринат лег рядом, обнял ее одной рукой, зарылся носом в сладко пахнущие ванилью волосы. Она прижалась спиной к его груди, его ладонь оказалась у нее под грудью, и он чувствовал ее тихое и размеренное дыхание, сквозь спокойствие которого изредка пробивались давние короткие всхлипы. И тогда он осторожно гладил ее тонкую водолазку, целовал в затылок.
– Прости меня, – тихо проговорил Ринат. – Прости за то, что уехал. Прости за Митю. Я даже не могу разделить твое горе. Даже не представляю, как тебе тяжело.
