– Но еще людям нравятся чудеса, и я – как раз одно из них, – усмехнулся Ринат. – Успешный охотник, не утративший чувства – вот это интересно, правда? И с камнем говорить умеет, и человечность не потерял до конца. Мы так привыкли к тому, что в одном нам дается, а в другом – отнимается, что завидуем чужим победам, не зная, сколько за ними крови, боли и поражений. Ты хочешь стать похожим на меня, но разным людям не дается одна и та же дорога. Я не против, но ответь на вопрос сам для себя: ты хочешь быть со мной или не хочешь быть против? Это принципиальная разница.

С этими словами Ринат закинул рюкзак с бутылками за плечи и, спрыгнув по камням на берег, пошел наверх. Когда он обернулся на осыпи, Рома все так же стоял на мшистом валуне, сунув руки в карманы и задумчиво глядя в реку. Ринат не стал его звать.

В лагере было тихо. Уютно потрескивал костер, озаряя теплым рыжим блеском край палатки, усталые лица и сцепленные на коленях руки. Далекий шум реки Улай-Су, сопровождавший группу почти всю дорогу, уже сделался привычным, как ветер и редкие крики одиноких ночных птиц. В котелке, подвешенном на самодельную треногу из трех крепких ветвей, закипело немного воды; Ринат вылил еще три литра, бросил в кипяток рис и щедро заправил своей любимой приправой из вяленых томатов с базиликом и перцем. Местные ели рис в каком угодно виде, и он тоже привык.

Тамара помогла ему разложить порции по легким алюминиевым мискам – Милана выхватила свою так, будто боялась, что туда подложат ядовитую змею. Теперь, зная о ее двуличии, Ринат невольно подмечал все странности еще ярче: она косо смотрела на Тамару и сторонилась ее, часто, оставаясь в одиночестве, оглядывалась по сторонам и внимательно прислушивалась, словно кого-то ждала или что-то искала. Тамара подсказала ему, что она ищет золотые топазы: условные знаки от компании, которая идет по их следам. Место ночевки Ринат нарочно выбрал в стороне от тропы и, как ни присматривался к малейшему блеску в траве, уникальных драгоценностей не находил.

Сайгут, построенный на высоте около трех тысяч, по сравнению с Хрустальным кольцом располагался в низине. Сразу от места ночевки вела тропа, которая углублялась в ту самую долину, по форме похожу на чашеобразный цирк, а оттуда резко шла на подъем к связке перевалов Хрустальный-Чонсар. Таинственные спутники Миланы будут там через три дня, а они – завтра утром: значит, есть время отдохнуть.

Высота действовала на всех. Путники страдали от мигрени и расстройства желудка, ни у кого почти не было аппетита, всех одинаково клонило в сон, а стоило лечь, как голова болела с новой силой. Раздав всем обезболивающее и снотворное, Ринат выудил из рюкзака еще одну палатку, маленькую, легкую, с полутора дугами и тонким брезентовым тентом. Поставил ее за пару минут между двумя раскидистыми кедрами по другую сторону костра и вернулся, плеснул себе в кружку еще чаю: у Тамары он получался особенно вкусным.

– Зачем тебе отдельная палатка? – поинтересовалась Милана, от которой не ускользнуло ни одно движение охотника. Ринат устало вздохнул:

– Я предупреждал, что не люблю большие компании. Хочу поспать в тишине и не слушать, как вы с братом шепчетесь полночи.

Милана прищурилась:

– А не ты ли говорил, что одиночки погибают первыми? Да и, к тому же, – она потянулась к его руке и провела горячей от костра ладонью от запястья к локтю, – без тебя будет холодно.

– Я не бросаю вас и не ухожу. Просто хочу поспать в приятных для себя условиях, – резонно заметил охотник. – Я обещал показать дорогу, куда нужно, но не нанимался греть вас ночью и петь колыбельные.

Она нахмурилась и отпустила его руку. Подбросив в костер еще дров, он добавил:

– Идите спать. Завтра будет трудный день. Нас ждут подъем на километр по вертикали и сильная жара.

Федор безропотно поднялся и, крепко сжимая виски двумя пальцами, побрел в палатку. Милана раздраженно фыркнула и последовала за ним. Рома почему-то так и не вернулся, но Ринат слышал, как у реки хрустели кусты и что-то плескалось: вероятно, он решил на ночь глядя принять холодный душ.

У костра осталась только Тамара, но и она поднялась уходить, зябко кутаясь в мембранную штормовку, когда Ринат стал гасить землей и водой большой огонь. Костер шипел и трещал, но сдавался, тлели последние угли, и ночь потянулась к людям длинными лапами, холодными и влажными от росы.

– Мне тоже идти в большую палатку? – тихо спросила Тамара, мягко коснувшись его плеча.

– Против тебя я никогда ничего не имел, – улыбнулся Ринат и сразу же почувствовал, как ее тонкие замерзшие руки скользнули к нему под жилет, принялись легко массировать натруженные рюкзаком плечи, отыскивать под жесткой водолазкой вечно напряженные мышцы. С трудом заставил себя поймать ее руки и остановить: на мгновение от этих легких прикосновений стало удивительно хорошо и тепло.

– Если хочешь, то пойдем со мной, – тихо сказал он и не узнал собственного голоса, неожиданно охрипшего.

Взвизгнула молния, под потолком зажегся фонарь, и маленький, тесный, но такой уютный мирок палатки отгородился от большого и враждебного таежного мира. Тамара потянулась к мужу, ласково провела обеими ладонями по его отросшей колючей щетине, пригладила его волосы, развязала тонкую бечевку, стягивающую низкий растрепанный хвост, и, запустив пальцы в короткие и густые темные волны, притянула его голову к себе. От ее узких и холодных ладоней ему вдруг стало жарко сильнее, чем от костра, и, поддаваясь ее неловким, неуверенным, будто смущающимся самих себя ласкам, он вдруг обнаружил, что они лежат на мягких спальниках и теплых вещах, разбросанных в беспорядке, что его ботинки как-то сами собой оказались в тамбуре, а ее руки незаметно забрались под его водолазку, и от соприкосновения разгоряченной и холодной кожи по телу словно пробегали колючие искры.

От нее мягко и по-домашнему уютно пахло земляникой и шоколадом. Даже по прошествии семи лет он помнил, как она по утрам вставала готовить завтрак – сырники или оладьи с крепким чаем и ягодами, – и в квартире витал такой же неуловимый запах беззаботного детства и лета, и никакие искусственные духи не могли его заменить. В отличие от холодного и терпкого крема с мятой и хвоей, которым пользовалась Милана, этот запах обещал уют и заботу.

Зарывшись носом в густые и мягкие волосы Тамары, Ринат притянул ее спиной к себе, спрятал в крепком кольце рук и погасил фонарь. Палатка потонула в густой темноте, и их нежность сразу же стала намного откровеннее. Тамара прижалась затылком к его груди. Сердце дрогнуло от этого странного чувства, забытого, но на поверку оказавшегося необходимым, как воздух. Он дышал и без нее, но с ней это было легко и спокойно.

– Ни одно мое «прости» не будет достаточно искренним, пока я не докажу это поступками, – тихо проговорил Ринат. Согревшиеся ладони Тамары мягко легли на его широкие жесткие запястья и слегка прижали.

– Я тебе уже говорила. За то время, пока тебя не было, я тоже изменилась и многое поняла. Мы оба сделали выбор, и мой выбор был делить свои чувства на два. Твоей силы хватит на мою слабость, а моей любви хватит на нас двоих.

С этими словами она повернулась и, не позволив ему ничего ответить, первая прикоснулась губами к его губам. Всего мгновение – но, разделенное таким образом на двоих, оно замерло, как сорвавшееся с губ нечаянное рваное дыхание, как ветер, пролетевший с шорохом по палатке и затихший где-то в траве.

– Я буду любить тебя даже тогда, когда у меня отнимут возможность наслаждаться этим, – прошептал Ринат. Тамара ничего не ответила, ее глаза блеснули в темноте палатки, но этого довольного блеска, в котором мелькнула радость сквозь уже давно прижившиеся там усталость и горе, было ему достаточно.

Неожиданно где-то в подреберье сжался колючий комок. Ринат замер, ненадолго отстранившись, Тамара, удивленно приподнявшись на локте, стряхнула растрепанные пряди с его лица:

– Что такое?

Он коснулся ладонью груди, вдохнул осторожно и медленно. Боль отозвалась долгим и протяжных эхом.