Даже чужим вещам нашлось здесь место: рюкзаки Рината и Тамары аккуратно лежали в углу, будто бы устало привалившись спинками друг к другу. Ринат прицепил подаренный нож на карабин и защелкнул его на поясе: так носить его было ближе, удобнее и надежнее. Пока Тамара осматривалась в большой гостевой комнате, он переложил большую часть ее вещей к себе, подтянул лямки рюкзака и бросил остатки дневника Миланы в едва тлеющий очаг. Больше ничему, кроме собственного компаса и интуиции, он не доверял. И долго еще смотрел, как огонь с аппетитом хрустит пожелтевшей и согнувшейся от влаги бумагой.
Старый ювелир подошел неслышно. Они стояли рядом и молчали, и каждый из них видел в этом пламени что-то свое. Наконец Марджани печально вздохнул:
– Ты ведь сам понимаешь. Не выйдет из этой затеи ничего доброго. Живым дороги на небо нет.
– Может быть, я буду первым, кто ее найдет, – невесело усмехнулся охотник. – Там, в небесном коридоре, Тамаре показали, что мы дойдем туда вместе.
– Дойдете, но вот выйдете ли?
Марджани взглянул на него с пронзительной тоской, так, что даже у Рината защемило в груди от этого по-отцовски грустного взгляда. По возрасту он вполне годился ювелиру в сыновья, да и дружны они были не первый год: расставаться, прощаясь навсегда, особенно больно. Он не мог понять и примерить на себя чувства старого ювелира, но сознавал, что никогда еще риск его охоты не был так велик. И ради чего? Выход только один. О поражении он старался не думать.
На рукоятке его ледоруба был выгравирован белый марал с ветвистыми рогами, на каждом отростке колыхалась ленточка-чалама. Ринат одним пальцем погладил обращенную на восток оленью морду. Точно такой же олень был на ноже ювелира, который накануне тот отдал ему.
– Марал – покровитель охотников, – задумчиво проговорил Ринат. – Когда ты успел сделать такую красоту?
– Пока тебя не было, – с гордостью приподнял брови ювелир. – Была ручка просто белая. А я выжег марала. Как на моем ноже. Думал, приманить его так удастся. Но он никому не показывается.
– Боится людей?
– Покровитель ничего не боится, – сказал Марджани со значением. – Он приходит, когда трудно, чтобы помочь. Много раз было трудно… но он не пришел. Может, придет к тебе.
Марджани пытливо взглянул на младшего товарища светлыми голубыми глазами с надеждой. Ринат неловко кивнул и поблагодарил. Местные придумывали себе покровителей, совсем как дети, верили в собственные сказки, и оттого жить им было легко: все объяснялось волей богов и духов, за жизнь, смерть, удачу и счастье ответственность лежала тоже на них, и подчиниться судьбе было не постыдным смирением, а достойным принятием.
– Точно не хочешь остаться? – прищурился Марджани, глядя, как Ринат колеблется, не в силах просто развернуться и уйти. – Хандагай – прекрасное место. Тихо, спокойно. Горы вокруг. Хочешь – встречай рассвет, а хочешь – закат на гребне. И никто сюда не доберется просто так, – добавил он, многозначительно взглянув в сторону выхода. Ринат понял, на что он намекнул, и с сомнением пожал плечами. Люди изобрели самолеты и вертолеты, факсы и телефоны, научились карабкаться по горам, опускаться на глубину больше ста метров и взлетать высоко в небо. Они считали себя покорителями мира, а мир смеялся, подбрасывая все новые и новые трудности и загадки. Люди становились жестче, а мир – мудрее, и эта гонка за мудростью не прекращалась никогда. Никто не может стать таким же, как тот, кто сделал этот мир. Подняться на небо и остаться там – живым не суждено.
– Я обещал, – вздохнул Ринат.
– Обещал тем, кто теперь за тобой охотится?
– Себе обещал. И тем, кому нужнее. Горное сердце способно вернуть чувства. Оно сильнее сердца обыкновенного, человеческого. Не зря же вокруг него столько легенд.
– Камень не живой, Ринат, – серьезно произнес Марджани. – Камень не способен ни на что. Только ты. И те, кто с тобой. Иди, не мне тебя удерживать. Но никогда не забывай, ради чего ты должен вернуться. Помни, что есть те, кому не нужен целый мир, если в нем не будет одного человека.
Они переглянулись, и старый ювелир неожиданно крепко обнял его, прижал к своему плечу его голову. Ринат был выше, ему пришлось наклониться, и он тоже растерянно обнял старого друга в ответ. Жесткие, загрубевшие ладони ювелира погладили его по голове, отечески ласково, с такой теплотой, которой он никогда не знал. В уголках глаз стало необыкновенно горячо. Трудно было прощаться с домом, который приютил и обогрел, и еще труднее – с теми, кто создал этот дом.
Марджани долго еще стоял на крыльце и смотрел вслед уходящим гостям. У ворот Ринат обернулся, с улыбкой вскинул руку, помахав ему в последний раз. Тамара, смущенно опустив голову, стерла слезинки.
На высоте трех с половиной тысяч даже по ровной дороге ходить было непросто: усталость сказывалась почти сразу же, стоило только начать двигаться. Она опускалась на плечи мягкой, давящей тяжестью, сжимала виски стальным обручем, сушила губы и горло. Постоянно хотелось пить, бросало то в жар, то в холод, после особенно долгих переходов перед глазами начинали плясать цветные пятна. Тамара все чаще прикладывала руку ко лбу, надеясь, что ее спутник не замечает. Он замечал. И постепенно замедлял шаг.
Из поселка уходило две дороги: одна, хорошая, засыпанная грунтом – на запад, в цивилизацию, другая, узкая, едва различимая между камней тропка – на восток, дальше и дальше от нее. Там, в туманной дали, дрожащей от густого раскаленного воздуха, поднимались горы такой огромной каменной стеной, какую еще не было видно ниоткуда. Практически вертикальные стены уходили в небо откуда-то из-под земли, пропасти казались бездонными, далеко внизу грохотала река Улай-Су, широкая и мощная, и облака клубились под ногами, как пушистый ковер.
Поселок оставался вдали, уходил в облака пестрыми пятнами домов, молитвенных камней и лент. Редкие, одиноко растущие ели и кедры попадались все чаще, тропинка, что вилась меж камней, все круче и выше уходила вверх. Бесконечное множество притоков Улай-Су разбегалось водопадами и ручьями, которые часто приходилось преодолевать вброд. Ботинки быстро промокли и отяжелели, в них хлюпала вода, и к тяжести в голове – от высоты и давления и за спиной – от рюкзака прибавилась нешуточная тяжесть мокрой трекинговой обуви.
На последнем повороте Ринат с плохо скрываемым сожалением обернулся назад. Хандагай уже скрылся в туманной дымке, и вокруг в звенящей голубой бесконечности простирались облака, облака, облака. Зеленое море тайги раскинулось под отвесными снежными стенами, и оттого это зрелище казалось еще более чарующим и невероятным: стояла страшная жара, от которой даже дышать было трудно, как в бане, но снег не таял и искрился на солнце, как посыпанный серебром. Отсюда, из долины Улай-Су, прекрасно просматривались вершины Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау, а пики Генерал и Дева выглядели не крохотными сияющими пирамидками, а суровыми, застывшими в камне гигантами, божествами. Здесь становилось понятно, почему Генерала пхади прозвали "отцом всех вершин”, а Деву – “матерью всех богов”. Их острые пики, едва заметно наклоненные друг к другу, образовали рогатую арку, сквозь которую пролегал путь к самому Храму Небесного престола. Казалось, что из долины до Храма уже рукой подать, но расстояние в горах обманчиво: от верховья реки до Храма оставалось, как минимум, три дня пути, если не больше.
Тайга сомкнулась над головой, затягивая в изумрудную глубину, но даже в тени леса не стало легче: теперь ветки больно хлестали по лицу и за шиворот сыпались иглы, а в ботинки набиралась трава и сухая хвоя. Бурелом то и дело вставал неприступной стеной, и Ринату приходилось долго разбрасывать в стороны ветки, бревна, проверять палкой ямы, спрятанные под мхом. После давешнего падения на осыпи Тамара все еще прихрамывала, пару раз угодила ногой в такую подземную дыру, и маленькая, почти незаметная травма все время напоминала о себе. Кедры и сломанные ветром сосны перекрывали дорогу – их никак нельзя было обойти, только перелезть сверху, высоко закидывая ноги, или снизу, цепляясь рюкзаком за все корни и сучья. Мхи, болота и густые колючие заросли не прибавляли легкости тропе.
