От долгого и глубокого дыхания во рту сделалось горячо и сухо. На короткий миг Ринат отнял инструмент и облизнул губы. Жар немного ослаб, и, чтобы не прерывать страшного и чарующего ритуала, Тамара подбросила дрова в костер – и оказалась лицом к лицу с шаманом, который уже совсем не был похож на человека. Маленькое, но отважное существо из другого мира плясало в свете золота, кланяясь духам земли, воды, гор и неба, неожиданно сильные руки гулко ударяли колотушкой в бубен, и варган вновь ожил, вытягивая откуда-то из-под земли дребезжащие переливы.

Искра попала на шарф Тамары, и она резким движением его скинула. А потом Ринат едва не уронил доверенный ему инструмент: вскинув к чернеющему небу тонкие руки, она сорвала с волос резинку, растрепав длинную густую волну цвета шоколада, и, вторя шаману, тоже закружилась в немом танце. Она не знала движений, не понимала обряда, но танцевала, как будто сама хранительница ночи спустилась на землю и слилась воедино с этими черными холмами, золотым закатом, немыми, величественными вершинами и поющим собственную песню огнем. Стройная, статная фигура молодой женщины в зыбком мареве теряла очертания, словно сама становилась тьмой и пламенем.

От мерных, ритмичных звуков голова кружилась, взгляд плыл и туманился, и Ринат снова ощущал себя в реке, но здесь течение было не страшным, а скорее, манящим и теплым. В огне виднелись едва различимые образы: седой старик и юная девушка, легендарный олень о семи рогах, Храм Небесного престола, лицо безымянного альпиниста, по-детски наивный взгляд Ромы. Ринат не мог отвести глаза, смотрел, как завороженный, вглядываясь в причудливые образы из прошлого и будущего. Все было правильно, по-другому и не могло быть, духи верхнего и нижнего мира не могли не принять их после того, как они проделали такой большой путь, преодолели столько опасностей. Много дурного случилось на этой дороге, многие отдали жизнь за горное сердце, однако невозможно полностью избавить мир от зла: в таком случае, добро потеряет собственную ценность. Да и вообще, существует ли зло, если все, что ни делается, происходит ради чего-то?

Ловко выхватив из огня горящую палку, Суэр начертил две огненных линии между собой и сидящим на краю Ринатом. Шагнул к нему, переступив невидимый порог, провел сквозь огонь Тамару, начертил огненный крест, словно закрывая ворота, и, гулко и долго ударив в бубен последний раз, бросил горящую палку обратно в костер. Отвязав от отцовского пояса две длинных черных ленты, протянул их своим помощникам.

– Черная чалама – символ очищения, глубокого и надежного, – послышался его голос из-под маски, вдруг показавшийся чужим и незнакомым, будто говорил не подросток, а древний старик. – Ее принято завязывать лишь два дня в году: когда открываются и закрываются Небесные ворота, в день равноденствия весны и осени. Но вам предстоит закрыть ворота раньше, чем это требуется. Будет расплата… Очистите свою душу перед богами и небом. Нужно завязать в ленту свой самый большой страх и сжечь в чистом огне, – сложив руки у груди, мальчик поклонился огню, реке и безмолвным вершинам. Ринат и Тамара встревоженно переглянулись.

– Каждый раз я думаю о смерти…

– Смерть неизбежна. Думать о ней – все равно, что приближать, – вздохнул охотник. – Давай сделаем, как он говорит. Иначе все это зря.

Тамара прикрыла глаза. Ее губы шевельнулись, словно страх был совсем маленьким и простым, и тонкие пальцы, дрожа от волнения, завязали крепкий узелок посередине черной ленты.

– Я давно не испытывал страха, но боюсь повторить ошибки прошлого и никогда не стать хорошим мужем и отцом, – неслышно проговорил Ринат и тоже одним движением затянул чаламу.

Страхи вспыхнули и истлели одновременно. Только искры взвились в темное небо брызгами золота, и гулкий вздох бубна пронесся над рекой.

Совершенно обессилевший, мальчик-шаман медленно опустился на колени у огня, но ритуал вытянул из него очень много: он не удержал равновесие и повалился на бок, в мягкую траву, нагретую за день солнцем. Поджав колени к груди, тихо застонал, неловко попытался избавиться от маски, и Ринат поспешил ему помочь, снял тяжелый костюм, наклонился с края камня, зачерпнул пригоршней воды, брызнул мальчику в лицо. Суэр протер глаза и сел, устало провел рукой по лбу.

– Ну, кажется, вот и все. Никто не посмеет удержать вас, – он слабо улыбнулся и широко зевнул, смущенно прикрывшись рукавом. Ринат поднял его, подхватив под локоть, и так, придерживая под руку, помог добраться до дома.

Все-таки возраст и опыт давали о себе знать: ритуал принятия был не очень трудным, наверняка старый шаман справился бы с ним проще простого, а мальчишке пришлось непросто. Он провалился в сон, едва голова коснулась подушки на старенькой деревянной постели; Ринат сам стянул с него сапоги и рубашку, а Тамара подошла с одеялом, но вдруг замерла у порога, осветив спящего мальчика свечой в плошке:

– Посмотри, у него все тело в синяках, – тихо ахнула она, прикрыв рот ладонью. – Звери, а не люди! Он же совсем ребенок!

– Ты как-то ухаживала за Митей, – взглянул на нее охотник снизу вверх. – У тебя получалось снимать его боль.

– Да, но в городе были лекарства, капельницы…

– Тома, он не в городе вырос. Для него тайга – лучший доктор, только сам он, наверное, не справляется. Или забывает о себе. Его вылечит речная вода, ягодные отвары, травы.

– Я не умею, – с сомнением опустила взгляд Тамара. – Если быть честным, это привычнее тебе.

Среди множества коробочек и ящиков Ринат отыскал свежесобранные ягоды и листья и, оставив Тамару приготовить отвар из зверобоя, брусники, желтого воска и тысячелистника, вышел на улицу. Ночь была необыкновенно тихой. Звезды высыпали на небо так часто и крупно, будто художник тряхнул над черным шелком серебряной кистью. Они плавали, покачиваясь, в реке, на страшной глубине, и казалось – у реки нет дна, и там, внизу, такое же небо.

Суеверно стараясь не задевать звезд, Ринат зачерпнул целый ковш холодной воды. Из дома уже сладко и терпко пахло ягодами и сушеными травами. Такая Тамара, с распущенными волосами, повязанными пестрым платком, колдующая у тихо тлеющего очага, была ему совсем не знакома, но нравилась куда больше и веселой беззаботной студентки-старшекурсницы, и подавленной рутиной и тяжелыми заботами уставшей женщины. Отблески маленького огня бросали таинственные тени на ее лицо и руки.

– Кажется, что-то получилось, – когда в котелке что-то закипело, она ловким движением сняла его с огня, подсунув палку под ручку, и поставила между двух плоских ледяных глыб. – Пусть немного остынет.

Суэр спал на спине, раскинувшись звездочкой и сбросив на пол тонкое лоскутное одеяло. Ринат присел на край постели. Во сне мальчишка выглядел совершенно безмятежным, только крохотная вертикальная складка на лбу выдавала все его тревожные сны. Осторожно протянув руку, Ринат пригладил его растрепанные вихры, почти такие же черные и длинные, как у него – Суэр не проснулся, так устал после ритуала, что даже не пошевелился. И тогда, не боясь разбудить, чистой тряпицей, смоченной в целебном настое и холодной воде, Ринат бережно протер все видимые глазу синяки и ссадины, на несколько самых больших наложил аккуратные легкие повязки. Мальчик улыбнулся сквозь сон, словно отозвался на такие знакомые, ласковые прикосновения тайги и речной воды.

Охотник долго еще не мог уйти. В груди вдруг сделалось горячо и больно. И пусть Суэр говорил накануне, что он не может никого жалеть и не должен испытывать эту привязанность к незнакомым людям, он не только не мог ничего с собой поделать, но и не хотел, чтобы это странное чувство, болезненное, но такое приятное, уходило. Из чужих разговоров он знал, что именно умение сочувствовать оставляет человека человеком. Только люди способны заботиться друг о друге, любить, оберегать. Не инстинктивно, как мать-волчица охраняет своих детей, а по своему желанию, по зову сердца. Потому что есть более глубокое чувство, присущее только человеку, и имя ему – любовь к ближнему.