Язык ледника, обрывающийся в поле причудливых ледяных игл, тянулся до самого верха и исчезал прямо в сияющем звездами ночном небе. Склоненные друг к другу в неслучившихся объятиях, вершины Генерал и Дева будто обнимали его с двух сторон. Яркий луч фонаря прорезал темноту и взметнулся вверх, открывая взгляду обнаженные каменистые склоны, покрытые глубоким и чистым снегом. И там, вдалеке, на ровном участке возле замерзшего водопада, белело здание с несколькими загнутыми кверху крышами и высоким резным крыльцом.
На склонах было тихо. Не шумели реки, застывшие под ледниками, не свистел ветер, изредка налетая резкими бесшумными порывами. Только цветные ленты-чалама колыхались вокруг молельной ступы, единственные яркие пятна среди черно-белого безмолвия.
Путники остановились на подходе, у самого края седловины перевала. Некогда величественный и разукрашенный этническими узорами, Храм Небесного престола осиротел и опустел. Сюда не добирались охотники, не ходили шаманы. Мало кто из туристов-спортсменов решался пройти через перевал Ветреный, но те, кто добирался на такую высоту, не заходили в Храм, опасаясь нарушить покой тех невидимых хозяев этого места, которым преклонялись пхади, гийнханцы и все, кто жил в горах, кто сам себя считал их частью.
Отсюда, от самых ворот, Небесный престол и вправду напоминал корону. Самые высокие пики, семитысячники Генерал и Дева, возвышались с севера и юга, а между ними, за храмом, тянулись вверх сверкающими снежными макушками три брата-шеститысячника – Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Здесь никогда не таял снег, никогда не было абсолютной темноты, никогда не бывало тепло. Здесь время шло по-другому, как будто его не существовало совсем.
Ринат сложил ладони и низко поклонился безмолвным небесным стражам. Его спутники не повторили за ним, но он краем глаза заметил, что Федор склонил голову, очевидно, боясь поплатиться за собственную наглость. Суэр недавно заметил, что только Федор среди них – не охотник, и Ринат даже не был сильно удивлен, удивившись, скорее, собственной невнимательности. Федор испытывал гнев и страх, мог сердиться, обижаться, не скрывал усталость и досаду, и это порядком раздражало, но с другой стороны – делало его живым человеком. В то же время ему было нетрудно помочь, если он мог: так, на рынке в Сайгуте именно он привел обратно в гостевой дом Тамару, когда ей стало плохо. Именно его оставили караулить пленника в лагере, и он не смог выстрелить, хотя ему наверняка приказали. И еще на подъеме к Хой-Готолу, в окрестностях вершины Кая Лаката, он пытался отговорить Милану от ее страшной затеи. Ринат подумал, что было бы неплохо, не окажись он втянут в эту жестокую и опасную игру, но было уже поздно: не отказавшись сразу и не остановив безумную девушку, он сделал выбор.
Ответом на его поклон был очередной резкий порыв ледяного ветра. В синеющем полумраке он увидел, как горсть острых осколком льда хлестнула в лицо Милане, Валерию и Федору, а его обошла стороной. Над вершиной Генерала парило маленькое облако, и, когда он выпрямился, бросив невольный взгляд в сторону самого высокого пика, облако сползло с вершины и, растянувшись, постепенно рассеялось в темноте, открывая огромные, колючие звезды.
Казалось, можно было протянуть руку и достать до них. Ринат с неловкой усмешкой вспомнил давний разговор с Миланой, еще в его доме: в городе и звезду подадут на блюдечке, если хорошо заплатить. Оказывается, в горах тоже может произойти почти то же самое: любой каприз за деньги. Только до звезд Милане не достать. И горы ее не приняли. Ни ее, ни кого-то из ее спутников: по ледяному вихрю, что поцарапал до крови руки и лица, это стало понятно.
– Идем? – окликнула Милана.
– Здесь нельзя шуметь и говорить громко, – заметил проводник, многозначительно указав на снежные шапки и отроги скал с отрицательным уклоном, что нависали прямо над перевалом. – Один неосторожный звук, и мало не покажется.
Чуть наклонившись вперед и закрываясь рукой от резких порывов, Ринат пошел вперед, к храму. Все трое молча двинулись следом. Он не знал, что будет делать, если охотников не устроит находка. Но слова маленького шамана запомнил хорошо. Наверное, Суэр сам хотел дойти до горного сердца, чтобы встретиться с отцом и мамой за Небесным престолом: он верил, что там, где небо сходится с землей, ждут все те, кто ушел. Ринат в этом сомневался, но не хотел разочаровывать мальчика. Теперь же, после его слов, он понял, что, как бы ни старались люди выдумать красивые легенды, сказок в них было немного. И ведь никто не говорил, что горное сердце – это камень. Все только знали, что оно непременно должно быть похожим на аметист, а вот как оно выглядит на самом деле – это известно никому не было. Ведь никто еще до него не добирался.
Очередной порыв ветра распахнул старую хлипкую дверь на скрипучих петлях. Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую балку, Ринат вошел в Храм Небесного престола. На такой высоте светлело стремительно, и фонари были уже не нужны: тусклые золотисто-лиловые отблески ложились сквозь окна наискосок, и каменные стены вокруг казались позолоченными горным рассветом.
Храм был пуст и мертвенно тих – только распахнутая дверь негромко поскрипывала на ветру старыми петлями. В глубине, куда проникали только самые длинные и тонкие золотистые лучи, виднелись очертания трех статуй: посередине – великий дух Тэнгэр, хранитель гор и неба. Ринат узнал его сразу, вспомнив рассказы и молитвы пхади. По правую руку от него в позе лотоса сидела девушка неживой, нечеловеческой красоты с искусно вырезанными в камне чертами лица и длинными, окутывающими всю фигуру волосами из золота. По левую руку божества расположился на коленях в молитвенной позе мужчина, одетый в тяжелые доспехи, золоченый нагрудник и массивные оплечья с аметистовыми заклепками. Слева и справа к его поясу были прикреплены огромные, больше двух метров длиной мечи в ножнах, тоже инкрустированных аметистами и чистейшими топазами.
Узкие миндалевидные глаза статуй смотрели вперед невидящим взором и видели больше, чем любой человек на земле. Их прекрасные бесстрастные лица не тронуло время, не испортили дожди и ветра. У самых ног божества Тэнгэра, в трещине камня, окутанный снегом и осколками льда, к теплому золоту солнечных лучей пробивался нежный сиреневый крокус.
Ринат опустился на колени и поклонился, коснувшись лбом сложенных на полу ладоней. Ему показалось, что тонкий и легкий аромат цветка пробивается даже сквозь вечный холод. Снова вспомнилось предостережение Суэра, но ему бы и в голову не пришло сорвать такую красоту. Цветок распустился почти на целый год раньше своего времени – в тот самый день, когда маленький шаман открыл Небесные ворота, снова призвав жизнь в эти суровые края. Нежные лепестки глубоким и чистым фиолетовым оттенком и вправду напоминали аметист, а формой – сердцевидную чашу. Ринат прикоснулся к нежному стеблю, провел по нему снизу вверх и убрал руку. Неожиданное в этом царстве льда и мороза тепло живого цветка словно коснулось его собственного сердца, и на душе стало так легко и спокойно, как не было с тех самых пор, когда он развелся с Тамарой и уехал в тайгу.
– Ты долго там будешь молиться? – резко окликнула Милана. – Вообще-то холодно!
Он поднялся с колен. В золоте рассвета ее глаза опасно сверкнули, но охотник отчего-то знал: что бы ни случилось, чужаки не добьются своего.
– Где камень? – Милана шагнула вперед, оттолкнув руки своих спутников.
– Его нет, – спокойно ответил Ринат.
На мгновение она опешила, даже нахмурилась. По лицу промелькнула тень.
– Как нет? – изумленно переспросила она. – Ты его уже забрал? Он там, где ты молился?
Она метнулась к нему, сорвала с него штормовку, принялась вытряхивать карманы, но ничего, кроме складного ножа и карабина, не обнаружила. Ринат стоял на снегу и пронизывающем ветру совершенно невозмутимо, холод и высота ему давно были не страшны.
– Где аметист? – вспыхнула Милана и вцепилась в его плечо. Она была сильно ниже, почти на две головы, и ее гнев выглядел для него глупо и смешно. – Я тебя спрашиваю!
