С трудом договорив, Баджал покачал седой головой и опустил подбородок на сцепленные руки. Мирген в ужасе молчал, пораженный. Какую боль носил в себе этот старый, но крепкий, как скала, человек? Потерять в один день и сына, и названую дочь, остаться с четырьмя детьми на руках, не имея никакой надежды – и не сломаться, не проклясть эту жизнь.
– Сочувствую твоему горю… Перебирайся к нам, дедушка, в стан, – предложил Мирген, сам от себя не ожидая. – За малышами будет кому приглядеть, да и ты не останешься один. Сестра у меня – золото, друзья…
– Спасибо на добром слове, сынок. Да только никуда я не поеду, – Баджал со вздохом опустил глаза, говоря по-прежнему мягко и тихо. – Может, у вас и потише будет, но здесь мой дом… Наш дом. Здесь мой сын родился и вырос, здесь у детей родина. Отсюда, с этих самых гор, снежные птицы унесли мою жену, отсюда же пусть унесут и меня.
Мирген понимающе кивнул и ничего не ответил. Тяжело отрываться от родного места, даже не покидая одной страны. Как верно подметил намедни шаман – у каждой птицы свое гнездо. Но все-таки здесь и сейчас, по сравнению с горными районами, что постоянно подвергались нападениям, степь и в самом деле казалась безопаснее: все вокруг видно, как на ладони, угрозу можно заметить издалека и быть готовым ее встречать; равнины и реки помогут спастись бегством, пустыня и степь прокормят хорошим мясом и зерном, а жить всем родом в одном стане, как бы ни смотрели косо дядья и братья, тоже намного лучше и безопаснее.
Однако довод мастера про жену и его самого остановил Миргена. Пхади верили, что если человек умирает – то непременно вернется обратно, потому что его душа бессмертна и возрождается бесчисленное множество раз. Только достигший просветления разрывает этот бесконечный путь, но что случается с душами тех, кто вышел за пределы, никто не мог сказать наверняка. А мастер Баджал уже и не стремился к просветлению – наоборот, надеялся, переродившись, встретить свою ушедшую много лет назад жену.
Еще недолгое время они пили остывшее молоко и ели подсохшие рисовые лепешки, не глядя друг на друга. В гнетущей тишине было слышно, как бьется в окно еловая ветка и ухает в глубине леса ночная птица. Тревога, что сопровождала Миргена по дороге к дому, никак не отступала; от странного, давящего чувства в груди он то и дело прикасался к сердцу, когда оно пропускало удары. Нарастающее волнение, словно перед необъяснимой опасностью, вскоре совсем утомило его, и он решился избавиться хотя бы от его части.
– Я тоже отца потерял, – признался он, надеясь, что от признания собственной боли станет немного легче эту боль пережить и отпустить. – Он был охотником за камнями. Хорошие камни ему доставались, чистые, вот только ради них он забирался все дальше в тайгу и горы. И однажды, шесть лет назад, не вернулся…
Тот день Мирген запомнил очень хорошо. Ему только-только минул второй десяток, сестре – десять весен и еще четыре. Почти на все лето, когда открывался сезон охоты, отец уходил в горы, и дети оставались одни, но они уже привыкли, что он вернется с первыми холодами, да и старший брат был уже не маленький: мог и сам позаботиться о сестре. Но промелькнуло лето, они на целую зиму вперед насушили и накоптили мяса и рыбы, набрали новых шкур и меха на утепление юрты, за всеми заботами Мирген даже не заметил, как Айрата успела влюбиться в этого наглеца Джаргала – а ни с первыми, ни со вторыми, ни с большими холодами охотник Саин, их отец, так и не вернулся, причем остальные охотники за камнями, кто уходил вместе с ним, тоже исчезли. Их было трое, отец был старшим среди них и самым сильным, опытным, но и ему, видно, оказалось не под силу то, с чем им пришлось столкнуться. Никто не знал, что на самом деле произошло, но кто-то пустил низкие, лживые слухи о том, что Саин увел своих товарищей от войны с гийнханцами и сбежал сам – теперь, конечно, Мирген знал, чьих злых слов это дело. Так или иначе, друзья всячески поддерживали его и сестру, ну а те, кто любил сплетни и верил всякой собаке, с удовольствием подхватили и долго еще перемывали кости пропавшим без вести. Спустя год все сочли их погибшими, кроме самих детей – даже Мунхэ, лучший друг Саина, и его сын Аюр, лучший друг Миргена, качали головами и старались об этом не говорить. А потом снова ударила смертельная засуха, пустыню и степь одолели песчаные и пыльные бури, и об исчезнувших охотниках все забыли, лишь изредка вспоминая отца в присутствии сына.
С тех пор минуло шесть лет.
Договорив, молодой охотник устало подпер кулаком тронутую небрежной щетиной щеку и залпом допил холодное молоко. Старик Баджал слушал внимательно, лишь изредка кивая или хмурясь.
– Да, сынок… И тебе нелегко пришлось, – вздохнул он, когда гость умолк. – Но ты знаешь… Если ты потерял вещь – не горюй о ней, учись обходиться без нее. Это подарит тебе ловкость и новые умения. Если ты потерял человека – ищи, если не можешь найти – отпусти. Те, кого мы любим, обязательно к нам вернутся. Может, и не всегда так, как нам того хочется. О них будут напоминать закаты и рассветы, пение птиц, холод реки, запах трав, лепешек и риса. Ты видишь его каждый день. Юрта, которую он шил собственными руками. Чай с солью и бараниной – он пил так, теперь и ты пьешь. Ты – плоть от его плоти, дух от его духа, у тебя его кровь, его повадки. Где бы ни были наши дети, часть нашей души навсегда останется с ними. Даже если ради этого придется ее оторвать…
Мирген вдруг почувствовал, как что-то обожгло в уголках глаз, большой колючий ком подкатил к горлу, в носу словно защекотало травинкой. Сглотнув, он запрокинул голову и долго смотрел в расплывающийся бревенчатый потолок. И лишь когда бревна стали четкими, а в уголках глаз вновь стало сухо, он перевел взгляд на хозяина дома.
– Это правда. Но я не верю, что отец погиб. Не мог он умереть просто так. Он сильный был, опытный.
– Природа всегда была и будет сильнее нас, – задумчиво ответил Баджал. – Она нами распоряжается. Может быть, его сил не хватило, чтобы выстоять против силы другой… Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Выйдя из дома вслед за мастером, Мирген только сильнее заволновался и разозлился на себя за эту глупую слабость. Дурное предчувствие ни на миг не отпускало его, и руки холодели, и в груди осталось странное чувство пустоты. Когда они заговорили про дом, про сестру, оно сделалось еще больше.
Все ли в порядке там, дома? Но что могло случиться всего за один день?..
…Ночная тайга сияла тысячей звезд. Густая, влажная жара сменилась сырым и пронизывающим холодом, и хотя дышать стало намного свободнее, от реки тянуло ветром, и быстро коченели пальцы. Мягкий мох под ногами серебрился от росы, принимающей в себя холодный блеск лунного света. Ненадолго расступившись, лес сомкнулся у путников за спиной, и тишина ожила: где-то хрустнет сухая ветка, где-то забьется, зажурчит по камням вечно бодрствующий ручей, где-то крикнет спросонья ночная птица. Мастер Баджал шел быстро, ориентируясь по каким-то одному ему известным знакам, раздвигал колючие ветки, и молодой охотник едва успевал за его широким шагом. Узкая, едва различимая тропа сначала вилась вверх, потом резко забрала вниз, и приходилось идти осторожно, чтобы не покатиться в овраг. Вскоре послышался отдаленный шелест, который уже через несколько десятков шагов превратился в бурлящий грохот, и среди черных стволов заблестела серебряная в лунном свете горная река. Вода была настолько чистой, что брызги светились в темноте сияющей белизной. А немногим выше по течению, на небольшой пирамиде из поросших мхом камней, возвышалась молельная ступа [4].
Изящный белоснежный корпус с золотым навершием и яркими лентами-чалама красных, синих и желтых оттенков, казалось, тоже светится в темноте, как и грохочущая вниз по камням река. По ободку, опоясывающему корпус, тянулись мантры на древнем языке, выгравированные изящными иероглифами. Мастер Баджал остановился в нескольких шагах и низко поклонился, сложив руки ладонь к ладони, и Мирген повторил за ним, в благоговейном трепете наблюдая небольшое, но мощное каменное изваяние с такими легкими, изящными лентами, едва заметно колышущимися на ветру. Прямо здесь, сразу за ступой, каменистый склон круто забирал вверх, река грохотала водопадом, срываясь с обрыва и пеной разбиваясь о камни в нижнем русле, и в искажении воды и яркого лунного света казалось, что прямо здесь начинаются горы, вырастают неприступной громадой, будто защищая от бурь и ветров изящную белоснежную ступу.
