Зурха сидела с закрытыми глазами, совершенно безразличная к происходящему. Ее платье испачкалось кровью от рукавов до подола, стянутые вожжами хрупкие кисти совсем побелели, она побледнела, под глазами пролегли глубокие темные тени. Мирген не выдержал и закричал:
– Эй, вы!
Они не отвечали, только равнодушно посматривали в их сторону, но парень не унимался:
– Эй! Духи вас задери!
Тогда один из горцев подошел и молча ударил его по лицу. Мирген от неожиданности прикусил губы, но сплюнул кровь и вытянул вперед ногу; бравый воин споткнулся, растянулся на земле и взглянул на пленника не столько с ненавистью, сколько с недоумением.
– Перевяжите ее, раз уж она вам нужна живая, – зло сказал охотник. Сидевший рядом Панг нехотя перевел, и воин, недолго подумав, подхватил Зурху с земли и дернул ее за собой. Она не сопротивлялась.
– Нам не стоит разделяться, – неожиданно прошептал мастер Хагат. – Когда будет возможность сбежать, мы не сможем искать друг друга по всему лагерю.
– Сбежать? – горько усмехнулся Мирген. – Ты шутишь?
Вместо ответа мастер отодвинулся от дерева и незаметно продемонстрировал ему свободные руки.
[ image9 ]
Дождь незаметно прекратился, и хотя земля остыла от ледяных горных потоков, густой и влажный воздух повеял теплом. Ветер улегся в долине, свернувшись на мягкой перине изумрудного леса, и, еще немного поворочавшись с боку на бок, совсем затих. Только река плескалась в своих каменных берегах, изредка всплескивая волной, словно всхлипывала, как ребенок.
Гроза уползла за горы, туман постепенно рассеивался, серебрился в свете тусклого солнца. Тишина набатом гудела над землей. В этой тишине довольно скоро послышалось характерное легкое дребезжание, как будто стучали друг о дружку сброшенные в кучу ножи и клинки: снежные птицы из своих поднебесных высот устремились вниз, дождавшись, пока люди совсем уйдут из поселка и скроются в непролазной тайге, где им самим не было места. Изящные черные силуэты прошили туман от неба до земли, раздался легкий всплеск, и, продолжая потрескивать, похрюкивать и шелестеть огромными крыльями, они обошли кругом место своей трапезы. Здесь пахло кровью, смертью и бедой, повсюду виднелись кровавые и грязные следы, трава, примятая от шагов и борьбы, обожженные давним пожаром бревна. Одна птица устроилась возле человека в разорванной и окровавленной одежде и злобно зашипела на вторую, устрашающе хлопнув крыльями. Одно место было уже занято, и птица направилась к другому человеку. Он лежал на спине, безвольно разбросав руки, но крови на нем почти не было – совсем немного, на лице и на темных волнистых волосах.
Снежная птица подобралась к нему вплотную. Он был бледен и не дышал. Однако смертью от него не пахло – острое обоняние снежной птицы улавливало тонкий, почти совсем ослабевший запах сладкой и терпкой таежной травы.
Птица подкралась еще ближе, с любопытством заглядывая ему в лицо. Вскочила, уперевшись когтистыми лапами в ребра и разрывая легкую ткань рубашки.
– Кыш, – человек вдруг слабо шевельнул рукой и чуть не заехал птице по лбу. – Мне еще рано.
Снежная птица обиженно зашипела, спрыгнула и попятилась, щелкая загнутым клювом. А человек тем временем провел по лицу холодной и мокрой ладонью, потом, подставив локти, кое-как сел на траву и, не сдержавшись, тихо застонал сквозь зубы: голову пронзило болью насквозь, как раскаленной стрелой, и он согнулся, уткнувшись в колени и сжав виски двумя пальцами.
– Уходи, – наконец повторил он, с трудом выпрямившись и посмотрев на снежную птицу спокойно и ясно. Он совсем ее не боялся, хотя и не был рад встрече. – Пообедаешь кем-нибудь другим.
Птица наклонила лысую голову из стороны в сторону, словно примериваясь: напасть или нет? Впрочем, бросаться на живых было против ее закона. Этот странный человек только притворялся мертвым, да так похоже, что даже она поверила. Фыркнув на него в последний раз, больше для острастки, чем от того, что она осталась голодной, снежная птица заковыляла прочь и, немного разогнавшись, взлетела, не дожидаясь своего спутника. Человек проводил ее взглядом и медленно, осторожно поднялся на ноги. Но птица знала, что сегодня он больше не будет умирать, а ей здесь делать нечего.
С трудом собрав оставшиеся силы, Аюр заставил себя встать. От резкой перемены положения в глаза хлынула темнота, к горлу подкатил тяжелый комок, тогда он уперся руками в колени, и его вырвало. Шатаясь и не чувствуя твердой земли под ногами, он с трудом доковылял до избы. В окружающей темноте плясали разноцветные пятна.
Второй пернатый завершал свой кровавый ритуал. Аюр осенил себя охранным знаком и посмотрел в низкое и густое серое небо, провожая черно-белую птицу вместе с душой человека, который так и остался для него безымянным и неизвестным, и, оставшись в полном, звенящем одиночестве, позволил себе без сил упасть на крыльцо. Птицы уже не вернутся. Чужаки, скорее всего, тоже.
И снова вокруг зазвенела страшная тишина бесконечного одиночества в глухой тайге – а может быть, это так звенело из-за удара. От боли внутри голова раскалывалась на части и даже глубоко вздохнуть было трудно: сразу отдавало в висок и затылок, но сил совсем не осталось, шевелиться было трудно. Аюр подтянул колени к груди и устроил подбородок на сложенных руках, ожидая, пока перестанут плясать перед глазами разноцветные круги. Мокрую спину обдувало ветром, был риск простудиться. А простудиться в тайге, оставшись одному – практически все равно, что не выжить.
Потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать себя по частям и осознать, что он жив. Только однажды его сильно избили так, что он потом лежал три дня, не вставая: это был отец, это было за дело, он был маленьким, но прекрасно понимал, что наказан. Однако обыкновенная человеческая жестокость, удивительная способность некоторых причинять другим боль просто так, без особой на то причины, обескураживала его, и он даже не знал, как на это стоит отвечать: ударом на удар, или же неожиданной мягкостью, чтобы застать злость врасплох? Или принятием и смирением на все вокруг, как на неизбежную часть бытия? Но почему тогда добрых и покорных не любят, вытирая ноги об их мягкосердечность?
Немного отдохнув и придя в себя, Аюр вернулся в притихший, осиротевший дом. Оказалось весьма неловко рассматривать чужие вещи, но он справедливо рассудил, что хозяину они больше не пригодятся, а ему повезло выжить и остаться на свободе; поэтому теперь ему было бы очень глупо умереть от простуды или голода. Немного поискав по сундукам с одеждой, он обнаружил серую рубашку с простым разрезом наискосок, короткие, но весьма удобные шаровары цвета шафрана, чем-то отдаленно напоминающие монашеское одеяние, новенькие, теплые шерстяные обмотки. Уж что-что юный лекарь не терпел, так это грязь, особенно на себе. Мысленно поблагодарив хозяина, Аюр смыл с себя кровь, с наслаждением переоделся в сухое и чистое, разобрал спутанные волосы и, дождавшись, пока они высохнут, стянул их бечевкой в аккуратный низкий хвост – и только после этого снова почувствовал себя немного лучше.
В одном древнем трактате, где неизвестный, но очень мудрый автор рассуждал о духе и разуме человека, говорилось о людях, которые умели контролировать свое тело, но не просто поднимать по собственному приказу руку или двигать ногами – они могли останавливать сердце и запускать его вновь, могли подниматься над землей, голыми ногами стоять на острых лезвиях, ходить по раскаленным углям, неделями пить одну лишь горячую воду и при этом оставаться живыми и невредимыми. Что именно нужно делать, чтобы стать таким же, в трактате, конечно, не сказали; кое-что пришлось выдумать самому, еще кое-что – подглядеть у монахов, которые изредка проходили по торговому пути, но их целью были не рынки с товарами, а чужие храмы с другой верой. Аюр научился некоторым вещам, но понятия не имел, насколько у него хорошо получается.
Удар в висок оказался болезненным, но не смертельным. От резкой боли тогда потемнело в глазах, он упал, и в голове мелькнула мысль: “Либо они нас всех тут перебьют, либо захотят взять пленных”. Притвориться мертвым оказалось не так уж и трудно. Он задержал дыхание, а потом огромным усилием воли заставил успокоиться бешено стучащее сердце. Его словно накрыло густой и мягкой пеленой: шум слышался будто бы в отдалении, дыхание сделалось тихим и почти неразличимым, даже похолодели кончики пальцев – а быть может, это он сам в себя поверил, потому что очень хотелось, чтобы это правда было так. Однако врагам этого оказалось достаточно: они проверили его дыхание, ничего не почувствовали и не нашли и, в самом деле сочтя мертвым, бросили просто так.
