– Сейчас передохнем и будем выступать в Тхаду, – произнес командир. – Там решат, что с тобой делать. Но я скажу королю: этот человек не враг. Он просто оказался не в то время не в том месте.
– А Зурха? – спросил Мирген, подняв голову и встречаясь с ним взглядом. – Что с ней?
Немного ослабшее было напряжение вновь поднялось между ними стеной, и Церинг отвел глаза.
– О ней разговор особый. Ее уже отправили вперед, с отдельным отрядом. Не смотри на меня так, с ней обращаются хорошо. Насколько это возможно.
Мирген сжал кулаки, но промолчал. Что он мог сделать сейчас, безоружный, окруженный чужаками? Только ждать и надеяться. После схватки со зверем, всех переживаний и долгого перехода он утомился, и хотя было тревожно и страшно – мысли текли лениво, не задерживаясь ни на чем. Единственное, чего он не понимал – почему командир так легко простил Панга, почему держится с ним ровно, как и с остальными, хотя до этого вышвырнул его из отряда, а потом избил на глазах у всех воинов.
Айрата подошла неслышно, села рядом, прижалась плечом к его плечу. Ее освободили, но ходила по лагерю она все еще с оглядкой. На ее запястьях тоже остались красные полосы, и Мирген ласково взял ее руки в свои, погладил, одернул рукава, накрывая.
– Пройдет, – сказал он. Айрата подняла на него несчастный взгляд, и он понял, что они оба думали об одном и том же. Как не хватает сейчас Аюра с его целебными травами и удивительной способностью утешить кого угодно.
– Они так легко… убили его, – Айрата нахмурилась и шмыгнула носом, старательно скрывая дрожь в голосе. – Что им мешает и ее… тоже? Я за нее боюсь.
– Я тоже, – ответил Мирген так же тихо и обнял сестру за плечи. – Но она сильная. Сильнее, чем мы думаем. Сильнее, чем они могут себе представить.
– Она там одна, – грустно возразила Айрата. – Трудно быть сильным, когда ты один.
Сестра подняла на него глаза – в сумерках они казались совсем светлыми, почти прозрачными. Зурха стала ее единственной подругой, и она привязалась к ней так искренне и крепко, как умеют те, кто мало знал любви и тепла. Хотя Айрата и выросла в любви и заботе отца и брата, женского участия, совета, помощи, да и обыкновенного смеха, шутки, улыбки, секретного разговора под звездами и совместного рукоделия ей не хватало. Зурха была первой женщиной, кто не отверг ее наивную детскую привязанность, и, может быть, еще и поэтому Айрата так боялась потерять недавно обретенного близкого человека.
– Ты веришь, что они не убьют ее?
– Верю, – твердо сказал Мирген. – Потому что если они убьют ее, я убью их всех.
Он сам не заметил, как до боли сжал кулаки. Она не улыбнулась, не сказала, что это глупо и невозможно – просто положила голову ему на плечо.
Она отказалась уходить, когда ей позволили – не захотела оставлять брата, зная, что он не найдет себе места, если не будет знать, все ли у нее в порядке. Простившись с ними обоими, мастер Хагат ушел один, и Мирген искренне пожелал ему доброго пути назад: он понимал, что сам втянул немолодого охотника в это приключение, не подумал о том, что мастер и без того ходит в непростые экспедиции за камнями два, а то и три раза в сезон, а дома его ждет жена. Звать его с собой было довольно эгоистично, хотя Хагат и говорил, что сам бы не прочь еще раз попытаться дойти до Небесного престола – явно не такой ценой. К тому же, разделять их судьбу он был не обязан. Мирген так и сказал, крепко пожав его сухую и жесткую руку на прощание, и мастер не ответил, только задумчиво кивнул. Пожелал им в ответ – остаться живыми и здоровыми, встретить охотника Саина… Мирген простился с ним легко и искренне.
Дорога до Тхады заняла еще три дня. Чем выше поднимались в горы, тем холоднее становился воздух, реже попадались деревья, мягкая зелень мха, стланика и кедра плавно перетекла в обнаженный камень. Мирген впервые видел такие горы: голые, идеально треугольные, голубовато-серые, полностью состоящие из сыпучей породы, казалось, ступишь на склон, а он поедет под ногами. Местами тропа вилась над пропастью, и он старался не смотреть вниз, где в глубине ущелья клубился туман.
Панг шел рядом, молчал, но уже не смотрел волком: пару раз даже подал флягу с водой, когда Мирген запыхался на подъеме. Айрата шагала рядом с ним, и брат смотрел на нее и не узнавал: она словно повзрослела за пару дней, была девчонка, стала девушка. Он знал, что она думала об Аюре и вспоминала Зурху, но, быть может, именно горечь потери и расставания придавала ей сил.
Город открылся внезапно. Когда отряд миновал последний перевал, невысокий, сглаженный, без резкого подъема и спуска, тропа вынырнула из каменных теснин на широкое плато, и внизу, под склонами горы, раскинулись зеленеющие террасы, по склону рассыпались дома – невысокие, неуклюжие, с крышами, покрытыми бамбуком и соломой. Над ними курились белесые хвосты дыма, выше, за городом, сверкали снежные вершины, а еще выше на белых склонах серебром сверкали ледники.
– Тхада, – проговорил Панг, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на гордость. – Мой дом.
Среди воинов тоже слышалось радостное оживление. Они спускались по узким тропкам-лестницам, и Мирген ловил на себе любопытные взгляды местных жителей. Из дверей выглядывали черноволосые, смуглые женщины в цветных платьях, дети бежали следом, показывали пальцами, но близко не подходили – боялись вооруженных воинов. Старики провожали отряд долгими, тяжелыми взглядами. Войну не любил никто.
– Они знают, кто мы? – спросил Мирген у Панга.
Тот кивнул и на ломаном салхите ответил:
– Понимают. По одежде видно. Но ты не бойся. Здесь не тронут. Люди добрые. Командир скажет – гости, значит гости.
«Да уж, гости», – повторил про себя Мирген. Странное слово для пленников.
Командир позволил им остаться в доме Панга. Жить им тут негде, а держать в больших домах вместе с другими пленными было против правил: Церинг выполнял свое обещание, и подвоха пока не наблюдалось. Мирген с удивлением заметил, что раньше Айрата бы жалась к нему и дрожала от каждого косого взгляда, но теперь шла рядом спокойно и уверенно, ни на кого не глядя и только крепко сжимая руки замком – это и выдавало ее тревогу.
Дом Панга располагался на одной из верхних террас, откуда открывался вид на весь город и на долину внизу. Добротный, сложенный из серого камня, с плоской крышей, на которой сушились травы и овощи. Во дворе, отгороженном от тропы живой изгородью, журчал ручей, пущенный по желобу из бамбука для полива, и росло чахлое, но упрямое деревце с длинными синими ягодами.
– Вернулся, родной! Заходите, заходите! – засуетилась хозяйка, невысокая, кругленькая женщина, с ног до головы закутанная в изящное покрывало, закрепленное на плече медной брошью. – Парвати! Выйди к отцу!
Занавеска из легкого хлопка качнулась, и в освещенном солнцем проеме появилась девушка.
Мирген потом часто вспоминал это мгновение – как она стояла, придерживая рукой легкую ткань, заменяющую дверь, и смотрела на них с любопытством. Черные, как смоль, волосы были тщательно приглажены и закручены в низкий тугой узелок, смуглое лицо, мягкие очертания щек и округлого подбородка, огромные глаза – яркие, блестящие, удивительно круглые. Ее наряд очень напоминал материнский, только другого цвета и полегче – ее руки и шея были обнажены.
Девушка окинула гостей пристальным пронзительным взглядом и вдруг улыбнулась – ослепительно, открыто, словно старым знакомым. Зубы у нее тоже оказались удивительно белыми.
– Отец! Я так соскучилась! – воскликнула она и бросилась его обнимать. Панг, смеясь, подхватил дочь, поцеловал в лоб и поставил на землю. – А это кто с тобой? – продолжая щебетать, она подлетела к Айрате. – Ой, какая ты... светлая! Как снег на Вершине Матери! Ты правда из Салхитай-Газар? Ой, а это у тебя что на щеке?
Айрата, кажется, растерялась от такого напора. Не успела она и рта раскрыть, как Парвати тут же схватила ее за руку.
– Пойдем, пойдем, я тебе все покажу! У нас есть теплая бочка, можно купаться. Ты, наверно, устала с дороги. По горам тяжело ходить, я знаю, – Она тащила упирающуюся Айрату во двор, и та вдруг, впервые за много дней, слабо улыбнулась.
